Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого НА ПУТИ ИЗ ВРЕМЕНИ В ВЕЧНОСТЬ ВОСПОМИНАНИЯ Архимандрит Рафаил (Карелин) На пути из времени в вечность.Воспоминания.Архимандрит Рафаил (Карелин) СХИИГУМЕН САВВА

Встречи со старцами убедили меня, что хрис­тианство проповедуется не только словом, но прежде всего - силой благодати, которая оживо­творяет слово, делает его светоносным, а истину христианства очевидной и, дерзну сказать, как бы осязаемой. Благодать проникает в глубины серд­ца и дает человеку возможность пережить встре­чу с неведомым для него духовным миром. То, что при этом испытывает сердце человеческое, мож­но выразить словом «радость». Радость, которая не похожа на обычное эмоциональное пережива­ние,- радость обретения самого главного в жиз­ни - Того, Кто выше всякого слова.
Истинный проповедник христианства - толь­ко тот, кто стяжал благодать Духа Святого. Он проповедует о Христе даже когда молчит. Тайна будущего века открывается через благодать. Тот, кто стяжал ее, сам становится источником незри­мого света. Эта тайна отражается в его глазах, наполняет его слова духовной силой, от человека веет всепроникающим теплом, в котором хочется согреться,- как в зимнюю ночь окоченевшему от ледяного холода путнику хочется согреться, как бы оттаять около горящего костра.
Тот, кто стяжал благодать, становится очевид­цем и свидетелем истины христианства. Более того, в своем лице он являет христианство ми­ру, может быть, сам того не сознавая. На челове­ка в определенном духовном состоянии благодать действует так ощутимо, что его надежда перехо­дит в уверенность: он говорит, как имеющий власть, он молится, не сомневаясь, что его молит­ва будет услышана. Но в то же время он знает, что это действует не он, а благодать, посетившая его, и еще больше смиряется перед величием дара.
Нам надо знать умозрительные истины христи­анства, как карту дорог - тому, кто отправляется в далекий путь,- знать, чтобы не ошибиться и не пойти по ложной тропе. Но тот, кто занят только изучением богословия и других наук, полагая, что этого достаточно для спасения, подобен человеку, который часами сидит над картой, тщательно изу­чает ее, но так и не решается выйти за порог свое­го дома.
Путь христианина - стяжание благодати. Изу­чение церковных наук в духовных школах, знаком­ство с творениями святых отцов - это одеяние души, которое для многих необходимо, но это еще не сам человек: внутренне он образуется через подвиг жизни. Человек, исполняющий евангель­ские заповеди, понимает Евангелие лучше, чем ученый богослов, потому что ощущает в своей душе силу благодати, которая заключена в нем; понимает более глубоко, чем это может выразить человеческое слово. Он чувствует Евангелие как саму жизнь души.
В своей жизни я встречался с богословами, но ни один из них не произвел глубокого впечатления на мою душу. Эти встречи не могли согреть мое сердце. Ведь рассудок, предоставленный самому себе, холоден, как вспышки электрического света. Я чувствовал в этих людях какую-то сложность и неопределенность. Они могли помочь разрешить некоторые частные, умозрительные вопросы, в их словах звучала уверенность, но это была не спокой­ная уверенность истины, а раздражающая самоуве­ренность собственного интеллектуального превос­ходства. Им было трудно сказать: «Я не знаю». Это была какая-то «головная» религия, отключенная от сердца. Некоторые из них были искренне верую­щими и - я вынужден сказать резкое слово - не стеснялись молиться, но я не встречал ни одного, для которого центром духовной жизни являлось бы сердце. Оно было подавлено противоречивой ин­формацией рассудка, который эти люди считали своим главным богатством. Подобно слепым, они могли рассказать о том, что слышали, но не могли показать того, что не видели. Я глубоко убежден в том, что ни обилие духовной литературы, ни богослов­ские училища не могут сами по себе принести бла­гую весть о Христе и христианстве лежащему в ду­ховной тьме миру. Истинные проповедники - это подвижники, стяжавшие благодать через Иисусову молитву и очищение своей души от страстей. Чтобы говорить о Боге, надо выйти из плена этого мира, а внутреннюю свободу дает только благодать. Чтобы говорить о Боге, нужно возвыситься над ми­ром, над его страстями, представлениями и, более того, над его мнимой правдой, надо стать иным, а иным человека может сделать только благодать.

Самым большим событием в своей жизни я счи­таю встречу со схиигуменом Саввой (Остапенко) 1 .
Здесь и далее: примечания, обозначенные цифирью, помещеные в конце книги.


Впервые я встретился с ним в 1955 году в мона­стырском корпусе Троице-Сергиевой Лавры, ког­да он ожидал приема у наместника обители - ар­химандрита Пимена (будущего Патриарха всея Руси). Отцу Савве предстояла разлука с Лаврой: вскоре после рукоположения в иеромонахи он оказался в числе гонимых светскими властями, а отчасти - и своими собратиями. Дело в том, что отца Савву постоянно окружал народ; около мо­настырских ворот можно было видеть толпу богомольцев, которые часами ожидали, когда он вый­дет из келий, чтобы взять у него благословение или спросить о чем-то очень важном для себя. Какая сила притягивала к нему людей? Мне кажется - сила непрестанной молитвы, которая делает чело­века подобным духовному магниту. Молва о ве­ликом молитвеннике шла по всей Руси и с каждым днем собирала около него все больше духовных чад. Это было единственным и самым тяжелым обви­нением против него для негласного суда. Такие суды, чем-то напоминающие «тройки» тридцатых годов, вершились в кабинетах уполномоченных при закрытых дверях. Гонения на отца Савву про­должались несколько лет со все возрастающей силой. Ложь, угрозы, притеснения, оскорбления, клевета обрушивались на него, будто удары молота, а он стоял неподвижно, как наковальня. Наконец власти потребовали, чтобы его перевели куда-нибудь подальше от столицы. Отец Савва уже получил указ о направлении его в Псково-Печерскую обитель и ожидал благословения наместника от­правиться в путь. Теперь отцу Савве предстояло расстаться с лавр­скими монахами - своими духовными братьями и сослужителями, а также с многочисленными чадами, с которыми он был связан неразрывными узами любви; они не могли представить себе жизнь без своего духовного отца. Монах, покидающий монастырь, похож на мореплавателя, который ос­тавляет пристань родного города и, направляясь к неведомым берегам, отдает себя простору моря,- только монах отдает себя Промыслу Божиему, не­постижимому и более глубокому, чем океан.
Схиигумен Савва. Что меня поразило в отце Савве в тот день? - То, что он был совершенно спокоен, как будто все происходящее не касалось его, как будто вся его жизнь сосредоточилась в имени Иисуса Христа, а до остального ему мало дела. Он вверил себя и свое сокровище - чад своих - воле Божией и Покрову Пресвятой Богородицы. Мне казалось, что если бы его послали не в Печерский монастырь, а в степи Казахстана или в заполярную тундру, то он при­нял бы это с таким же душевным миром и готов­ностью, как послушание, данное от Бога.
Я подошел к нему, взял благословение и попро­сил уделить мне несколько минут. Я спросил о том, что считал самым главным: как научиться Иису­совой молитве. Отец Савва внимательно посмот­рел на меня. Кажется, ему понравился мой во­прос. Он стал излагать мне учение святых отцов об Иисусовой молитве по «Добротолюбию». Я был удивлен тем, что он помнил наизусть целые стра­ницы из святоотеческих творений. Прежде я чи­тал «Добротолюбие», но в его устах оно звучало по-другому. Слова отцов были как бы оживотво­рены и согреты его личным молитвенным подви­гом. Я воспринимал их так, будто слышал в пер­вый раз. Словно раньше, открывая книгу, я видел ноты, а теперь слышу их дивное звучание. Стра­ницы «Добротолюбия» засияли передо мной внут­ренним светом. Мне казалось, что древние отцы-аскеты говорят его устами. Что я испытывал в эти минуты? - Какую-то необычайную живую тепло­ту в своем холодном сердце. Тогда я почувство­вал, что значит жизнь и смерть сердца. Я понял всем своим существом, почему люди уходили в мо­настыри и пустыни, какое духовное сокровище, подобное златоносной жиле, они находили там. И еще мне казалось, что если бы тогда отец Савва сказал мне: «Оставь все и иди за мной», то я бы пошел за ним хоть на край света. Затем я спросил его: «У какого отца наиболее полно и ясно изло жено учение об Иисусовой молитве, особенно для нашего времени?». Он ответил: «У русского ино­ка Дорофея в книге, называемой "Цветник руко­писный"»,- но добавил, что эта книга очень ред­кая и написана на церковнославянском языке.

«Книга, глаголемая Цветник, сочиненная свяшенно-иноком Дорофеем, содержащая заповеди евангельские и по­учения святых отцов» (к.XVI - к.XVII в.) неоднократно издавалась в XVIII веке. Ныне переиздана в переводе на рус­ский язык. См., например, изд. Спасо-Преображснского Ва­лаамского монастыря, 2005

. Мне трудно писать о схиигумене Савве имен­но потому, что он жил в той духовной стихии, которая плохо поддается рассудочному анализу и словесной интерпретации. Когда приходит благо­дать, то замолкает слово: вступают в силу духов­ные интуиции, непосредственное восприятие того, что лежит за порогом телесных чувств. Человече­ское слово, сказанное о том духовном состоянии, в котором пребывал отец Савва и которое могло передаваться другим только отчасти, как отражен­ный свет, кажется ложью. Благодать входит в душу как великая тишина, как отсутствие противоре­чий - постоянных диссонансов, эмоций и анали­тического мышления. Но это вовсе не тишина мо­гилы, а пробуждение духа. Эта тишина светится и живет; коснувшись человеческого сердца, она на­чинает звучать в нем как гимн Богу. Благодать можно ощущать, но рассказать о ней невозможно. Я помню, как в детстве рисовал на бумаге домик, а над ним солнце; от солнца идут лучи по направлению к домику... Все слова о том, что принадле­жит безмолвию, похожи на рисунок, в котором ребенок хотел отразить небо и землю.
Чем выше подвижник стоит на духовной лест­нице, тем труднее писать о нем, тем фрагментарнее наши знания о его жизни. Во-первых, потому, что духовное видит душевное, а душевное не ви­дит духовного. Только лишь через какие-то про­светы человек может соприкоснуться с внутрен­ним миром подвижника как с откровением благо­дати, а затем не находит слов, чтобы рассказать, что с ним произошло. Во-вторых, потому, что жизнь подвижника может быть бедна внешними событиями, вернее, она лишь отчасти отражена во внешних ситуациях и событиях, но сосредоточе­на в центре всех центров - в Боге. Духовный путь подвижника - это путь от мира к себе, от рассуд­ка - к сердцу, а оттуда - к Богу. Описывать толь­ко внешние события его жизни - все равно что описывать не человека, а его одежду. В общении с подвижником открывается для человека новая жизнь; происходит его перерождение, снимается какой-то полог, лежащий на очах его сердца. Он видит мир, которого не видел никогда, а то, что окружает его, предстает перед ним в других из­мерениях, как бы на фоне всепронизывающего света. Более того, это состояние трудно удержать в памяти, оно приходит и уходит. Если дух снова погружается в обычную дремоту, то душа не в силах воспроизвести в своей эмоциональной памяти прежнее духовное состояние.
Господь допустил меня, грешного, увидеть ве­ликих старцев нашего времени. У каждого из них были свои особые духовные дары. Как луч, пре­ломляясь через призму, распадается на цвета радуги, так благодать Божия действовала в одном подвижнике как дар духовной мудрости - это чувствовали те, кто приходил за советом к схиархимандриту Серафиму,- другим даровала способность утешать скорбящих и сострадать греш­ным - этим даром наделен архимандрит Иоанн (Крестьянкин), а схиигумен Савва, как мне всегда казалось, получил от Господа дар благодатной молитвы.

Речь идет о схиархимандрите Серафиме (Романцове). См. примеч.11 на с.585.
Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) почил о Господе 5 февраля 2006 года.


Впрочем, слово «казалось» здесь не вполне точно: те, кто общался с ним, ощущали эту благодать. Они чувствовали силу его молитв своей душой, притом не только когда он молился в храме или в келий, но и когда он вел беседу с ними или просто молча слушал их. Это была та непрестанная молитва, которая идет от сердца к сердцу,- молитва, неподвластная рас­стоянию и времени. Человек чувствовал, что он вошел в незримый свет молитвы подвижника. Будет ли он рядом с отцом Саввой или за тысячи верст от него, будет ли он совершать путь земной жизни или уже окончит его - этот свет не угас­нет и не померкнет, любовь отца Саввы не оста­вит человека одиноким и брошенным.
Когда я ехал к отцу Савве в Печеры, то мне ка­залось, что старец уже издалека встречает меня: он знает, что я еду к нему, и духовно он уже со мной. Когда я уезжал от отца Саввы, то испытывал такое же чувство: что он провожает меня своей мо­литвой, что увеличивается расстояние между нами, но он остается таким же близким, как тогда, когда я находился в его келий.
Молитвы такой силы, которой обладал отец Савва, я не встречал ни у кого. Я воспринимал его как преемника праведного Иоанна Кронштадт­ского. Бывали случаи, когда старцы перед смер­тью передавали духовные дары своим ученикам. Мне кажется, что отец Иоанн Кронштадтский благословил даром молитвы отца Савву, как будто да­ровал ему силу и высокое дерзновение молиться за людей. Схиигумен Савва был всегда радостен, словно он только что получил какую-то дорогую для него весть и хочет поделиться ею со всеми нами. Но особенно преображался он во время хра­мовой молитвы, тогда и облик его напоминал отца Иоанна. Я помню его взгляд: лучистый, ясный и глубокий, как будто проникающий до глубины души. Эти глаза были чистыми, как кристаллы, через которые сияет вечность, и тогда мне вспо­минались слова из Евангелия: «Это Иоанн восстал из мертвых, и силы деются в нем»,- настолько его лицо, особенно глаза, нечто во взгляде, что невыразимо словом, было похоже на портрет вели­кого Кронштадтского пастыря.
Ср.: Лк.9,7; Кол.1,29.
И какой страшный парадокс: до того как я стал духовным чадом отца Саввы, у меня по временам возникало какое-то непонятное раздражение по отношению к нему, как будто его присутствие и молитва колыхали темное дно моей души, и появ­лялось похожее на беснование желание оскорбить и унизить его. Однажды со мной произошел та­кой случай. У меня обнаружились признаки бо­лезни, которую можно было излечить только хи­рургическим путем, но я не хотел обнажать свое тело и не обращался к врачу. И вот во время оче­редного приступа болезни и тяжелого искушения против схиигумена Саввы я сказал с какой-то зло­бой, как говорят скверную шутку, чтобы посмеять­ся над человеком,- сказал в своем сердце: «Если ты святой, то исцели меня», веря, что он не исце­лит. И вдруг случилось то, чего я не ожидал. В от­вет на мои похожие на кощунство слова я, к свое­му изумлению, получил исцеление. Эта болезнь больше никогда не повторялась.
Как глубоко падение человеческой души! Толь­ко в редкие мгновения понимаешь, какой ад скрыт в глубинах сердца. И лишь Кровь Христа могла искупить и оживотворить эту бездну греха - че­ловека. Я помню свою поездку в Палестину. Там как-то особенно явственно чувствуется присутствие Бога, как будто исчезает протяженность време­ни и человек переносится в тот мир, где прохо­дила земная жизнь Христа Спасителя. Словно улицы Иерусалима хранят следы Его ног, земля Гефсимании - пролитые Им в молитве капли кровавого пота, а в воздухе Галилеи звучит эхо слов Нагорной проповеди. В храме Воскресения Господня кажется, что в этом месте снята прегра­да между вещественным и духовным, что здесь незримо присутствует Небесная Церковь. Отец Савва не был ни в Иерусалиме, ни на Афоне; его иноческая жизнь протекала в двух монастырях: в Троице-Сергиевой Лавре и Печерской обители. Но когда я вспоминаю встречи с ним, то мне кажет­ся, что он был моим проводником по Святой Земле, которой я тогда еще не видел. Раз монахиня, побесе­довавшая с отцом Саввой, сказала: «Он - святой». Я спросил: «Ты видела чудо?». Она ответила: «Во время беседы с ним я почувствовала такую радость и ликование, которую может дать только благодать Божия. Сердце нельзя обмануть».
Одна женщина в Сухуми спросила меня: «Ты знаешь отца Савву?». Я ответил: «Да». Она сказа­ла: «Нет, ты не знаешь его. У меня был рак груди. Врачи говорили, что операция необходима, я по­просила молитв у отца Саввы. Он ответил: "Будешь здорова". После этого опухоль у меня стала расса­сываться, а потом исчезла совсем. Разве ты знал, что он творит такие чудеса?». Я спросил: «А ты ска­зала ему об этом?». Она ответила по-детски: «Я купила две большие рыбы, самые лучшие на база­ре, принесла в тот дом, где он был, и просила, что­бы он принял от меня этот дар. Затем я встретила его в церкви и, когда хотела сообщить ему о своем исцелении, он дотронулся пальцем до моих губ и тихо сказал мне на ухо: "Господь, а не я"».
Отец Савва имел особое молитвенное усердие к Пресвятой Богородице и святителю Николаю Мирликийскому. И сам он своим духовным обли­ком напоминал мне святителя Николая. Не случайно мирское имя его было Николай. В чем вы­ражалось это сходство? Я думаю, во всецелой люб­ви к Богу и в жертвенной самоотдаче людям. Отец Савва обладал редкой способностью, которая до­стигается немногими посредством особой внут­ренней аскезы: быть одновременно с Богом и людьми; с Богом - предстоя Ему в своем сердце, и с людьми - разделяя их скорби и заботы. Думая об отце Савве, я вспоминал апостола Петра, кото­рый, не утопая, шел ко Христу по бурным волнам Галилейского моря, и мне казалось, что отца Сав­ву над бушующим житейским морем носят неви­димые крылья веры.

Мф.14,25-32

Он ограждал себя от мира не стенами затвора, а непрестанной внутренней мо­литвой. Мне казалось, что все силы своей души он стянул в сердце, как лучи в одну точку. Этим световым центром его жизни было имя Иисуса Христа. Отец Савва видел мир через свет внутрен­ней молитвы; он хранил себя от страстей огнем молитвы; его слова были напоены силой молит­вы. Я встречался с великими старцами, но лишь у немногих видел такую внутреннюю независи­мость от мира, такую свободу от ига его лживых условностей, какую имел отец Савва. Я даже дерзну сказать, что не встречал человека, кроме нескольких юродивых, который был бы так сво­боден от душевной тирании мира и от притяза­ний на свободу во Христе со стороны «князей» этого мира. Он служил людям, но не давал им господствовать над собой. Он был подобен пла­мени, которое освещало и согревало людей, но могло также обжечь тех, кто захотел бы прикоснуть­ся к нему рукой.
Отец Савва не раз повторял слова преподоб­ного Пимена Великого; «Чтобы иметь мир в душе, находись в своем чине». Церковь, семья, служ­ба - все это структуры, где человек должен найти себя и определить свое место. Отец Савва не одоб­рял тех игуменов и игумений, которые из-за лож­ного смирения боятся проявить свою власть: от этого происходят нестроения в монастырской жизни. Он также считал, что духовному отцу не должно под предлогом милосердия «распускать» своих чад и самому становиться послушником у них. Он приводил слова преподобного Иоанна Лествичника о том, что монах, умирая, будет про­клинать своего излишне снисходительного духов­ника.

См.: Достопамятные сказания о подвижничестве свя­тых и блаженных отцов. Об авве Пимене, 71, 167.- М., 2004. С.646, 667.
См.: Преподобный Иоанн, игумен Синайской горы. Лествица, возводящая на небо. Слово особое к пастырю, науча­ющее, каков должен быть наставник словесных овец. 14, 4, М, 2001. С.500.


Однажды я сказал отцу Савве, что не имею духовных чад, и думал, что он одобрит это. Но он строго сказал мне, что я, отказывая людям в совете и общении, от этого преподобным Антонием не стану, и что это порождение не смирения, а ленос­ти, что я горжусь тем, чего священник должен стыдиться. Но тут же добавил, что надо уметь ру­ководить духовными чадами и, скрывая любовь, проявлять к ним разумную строгость. Он сказал, что для решения духовных вопросов достаточно нескольких минут и нельзя позволять людям распоряжаться твоим временем, что для правиль­ного руководства надо встречаться с человеком редко и на короткое время, объясняя ему это, на­пример, так: «У меня есть для тебя пять минут, уложись в это время, ты не один»; или же можно сказать человеку, чтобы он написал исповедь или вопросы на бумаге - не более одной страницы. Исключение отец Савва делал для тех, кто при­езжал издалека. Очень часто он, не отвечая на вопросы, говорил: «Я помолюсь о тебе». И, как правило, человек получал ответ, иногда совершенно нежданный.
Можно сказать, что отец Савва общался с людь­ми через молитву, беседа была только подспорь­ем. Он говорил о том, что встреча с духовным от­цом должна быть для человека событием, а не обы­денностью; что ни одно слово духовного отца, даже сказанное в шутку, нельзя пропускать без внимания. Он говорил, что некоторые духовные чада за три минуты пребывания с ним получают больше, чем другие за неделю.
Я как-то спросил у него: «Какая страсть самая опасная и какой грех самый губительный?». Он ответил: «Трусость и боязливость. Такой человек живет всегда двойственной, ложной жизнью, он не может довести доброго дела до конца, всегда хит­рит и как бы лавирует между людьми. У боязли­вого кривая душа; если он не поборет в себе эту страсть, то неожиданно для себя под действием страха может стать отступником и предателем». Когда я спросил: «А как преодолеть эту страсть?» - он ответил: «Преодолевай ее в малом, не надейся на людей, в том числе на себя, а уповай на Бога. Страх перед Богом уничтожает другой страх». Затем сказал: «Молись Божией Матери. Она - наша Взбранная Воевода».
Один иеромонах, желая исповедаться у отца Саввы, написал на листе бумаги грехи, которые он вспомнил; среди них были и тяжелые. Старец взял лист и карандаш и стал читать. Выражением лица он напоминал врача, который внимательно и на­пряженно слушает больного, чтобы определить его болезнь. Он читал медленно и сосредоточенно, словно взвешивая каждый грех на ладони своей руки. Через исповедь он будто стремился увидеть душу человека, его духовный путь и сокровенную внутреннюю жизнь и определить причины совер­шенных грехов. Вдруг он встал и резким движе­нием карандаша подчеркнул одну фразу, а затем вернул лист иеромонаху: тот написал, как он из-за боязни перед человеком покривил своей совес­тью. Отец Савва сказал: «Обрати на это внимание, трусость - один из самых тяжелых грехов; она является причиной многих других грехов и паде­ний, ведь во время гонений люди из-за трусости отрекались от Христа. В Апокалипсисе написано, что боязливые не спасутся и не войдут в Небесный Иерусалим.

См.: Откр.21,8.


Старайся искоренить этот грех из сво­его сердца». Затем он добавил: «Оставь этот лист, я сожгу его». Иеромонаху впоследствии рассказывали, что письма с исповедями, которые ему присылали духовные чада, отец Савва сжигал с особой молитвой у себя в келий. Он говорил, что некоторые листы го­рят с трудом, а от других остается зловоние.
Иеромонах возвращался от отца Саввы с радост­ным чувством и ощущением, что грехи его сгоре­ли в невидимом пламени.
Отец Савва сострадал каждому человеку, но к своим чадам был строг и, как уже говорилось, часто скрывал это сострадание под внешней суро­востью. Чем больше он любил человека, тем более требовательно обращался с ним: слово его звучало властно. И напротив, к слабым духом он проявлял снисходительность и даже уступчивость, как к ребенку или больному. Отец Савва говорил, что каждый металл имеет свою меру прочности. Когда он давал благословение на какое-нибудь дело, то не терпел возражений и споров. Если же он видел, что человек немощен душой и изнемо­гает, то сам снимал с него послушание или облег­чал его; а если считал, что тот может исполнить требуемое, но колеблется, то не слушал его объяс­нений, не повторял своих слов, но резко обрывал его и гнал от себя.
Фарисейское смиреннословие и ложь отец Савва считал худшим видом гордости. Если чело­век приходил к нему с искренним покаянием, то он никогда не упрекал его, как врач не упрекает больного за гнойные язвы и раны, а старается сде­лать все, чтобы исцелить болезнь. Старец словно сжигал грехи духовных чад огнем своей молитвы. Но если он видел в человеке лицемерие и хитрость, то гневался на него, резал словом, как ножом, и мог, в буквальном смысле, выгнать такого челове­ка в шею из своей келий. Грех фарисейства он счи­тал одним из самых трудноисцеляемых грехов. Поэтому его видимая резкость была как бы последним средством разбудить совесть человека.
Старец строго обращался с гордыми и непо­слушными. Одного тщеславного и самоуверенно­го человека, который пришел к нему в келию, он заставил стоять у порога, сказав, что келию толь­ко что убрали, а он своими ногами запачкает пол. Другому он сказал: «Ты пришел не спрашивать, а искушать меня, чтобы потом рассуждать, в ком больше правды: во мне или в твоем старце, которого ты также искушал вопросами, а теперь решил оставить». Некоторым отец Савва говорил так: «Ты был в зоопарке? Если ты подойдешь с пищей к зверям, то они будут внимательно смотреть за каждым твоим движением. Брошенная тобой пища не успеет упасть на землю, как они схватят ее на лету. Так ты должен хватать на лету каждое слово старца и запоминать его».
Схиигумен Савва терпеть не мог многословия. Он учил своих чад говорить как можно более крат­ко. Некоторым он давал правило произносить в день не более определенного количества слов. Старец стремился сохранить от рассеяния внутреннюю молитву, поэтому он предпочитал, чтобы духовные чада записывали свою исповедь - не более одной или двух страниц. Они должны были предвари­тельно обдумать ее, выбрать самое главное и от­бросить второстепенное. Отец Савва говорил, что, исповедуясь духовному отцу, не должно объяснять или рассказывать обстоятельств, пускаться в глу­бокий самоанализ и в тонкий просмотр своих по­мыслов - надо указать на грехи, которые ты со­вершил, а не писать автобиографию. Когда к отцу Савве подходили за разрешением того или иного вопроса, он также пресекал многословие: просил кратко и ясно изложить, в чем дело, и ждать ответа от духовного отца. Чем меньше слов, тем понятнее дело, тем более правильный ответ может дать ду­ховник. Схиигумен Савва считал, что человек, ко­торый долго объясняет старцу свою проблему, хо­чет убедить его согласиться с решением, которое он сам уже принял, и как бы принуждает его благословить то, чего желает сам. Здесь происхо­дит некая внутренняя борьба между вопрошаю­щим и отвечающим: под видом дополнительных объяснений такой человек представляет новые ар­гументы в пользу своего решения и внутренне да­вит на волю старца. Получается обман или само­обман. Основа благословения как доверие к стар­цу здесь отсутствует, и поэтому воля Божия не может проявиться через старца. В таких случаях отец Савва обычно прерывал беседу. Он рассказы­вал: «Одна женщина, подойдя ко мне, хотела попро­сить благословения на какое-то дело и стала го­ворить не умолкая. Я сказал ей, что понял. Но она, не обращая внимания на окружающих, не отста­вала от меня, продолжая говорить. Тогда я взял ее за шиворот и вытолкал из келий,- и, слегка улыб­нувшись, добавил: - Это почему-то показалось ей обидным. Бывает и так. Приходит ко мне человек и говорит: "Помолитесь обо мне". Я киваю головой; он отойдет на несколько шагов, возвращает­ся и опять говорит: "Помолитесь обо мне", и так несколько раз. Может быть, я и помолюсь за него, но ему отвечаю: "Научись молиться за себя сам"».
Если духовные чада хотят, чтобы их любили духовные наставники, то они должны больше слу­шать, чем говорить, и не спрашивать по несколь­ко раз об одном и том же. Слово имеет силу на всю жизнь, если духовный отец не отменит его. Они не должны мешать молитве старца: ведь во время молитвы он ближе к ним, чем во время беседы.
Отец Савва просил духовных чад молиться за него и друг за друга. Молитва духовного отца охра­няет чад, а молитва чад помогает духовному отцу.
Многословие указывает на гордость, которая ищет самовыражения, на непослушание, которое постоянно перечит и спорит, на отсутствие внутрен­ней молитвы, которая должна собирать ум от внешнего, извне к себе самому Многословие с монахом доказывает духовную невоспитанность и дикость. Иногда болтливость свидетельствует о духовной и душевной болезни, о состоянии, называемом преле­стью, об истерии или тихом бесновании. Замечено, что психопаты теряют контакт с другими людьми, они не могут слушать, так как живут в мире собствен­ных представлений и слов. Если у человека духовная болезнь в виде страстей или состояние прелести, то надо пресекать его «монологи», в которых он реали­зует свои страсти; если это душевные болезни - раз­личные мании и фобии,- то говорить с таким чело­веком также бесполезно, все равно, что писать на воде. Это бессмысленная трата времени и сил.
Некоторым отец Савва говорил: «Закрой рот и отвечай только на те вопросы, которые я тебе за­дам». Многословие с духовным отцом он считал распущенностью. «Духовный отец для спасения, а не для дружбы,- говорил он.- А ты разговарива­ешь со мной, как с соседкой, которую встретила на улице». Если житейские вопросы не были связаны с духовными, то отец Савва нередко вовсе отказы­вался отвечать на них. Он приводил в пример сло­ва Спасителя, Который отказался делить имение братьев. Отец Савва как-то сказал: «Если я буду говорить об обыденном, то стану обывателем».
И среди народа отец Савва мог сохранять внут­реннее безмолвие. Рядом с ним мне вспоминались слова преподобного Феодора: «Или удаляйся от людей, или будь для них, как меч».

См.:Лк.12,13-34.
Древний патерик, изложенный по главам. Гл. 8. О том, что ничего не должно делать напоказ. - М., 1891. (Репр. изд.: М-.1997.) С.134.


Центром духовной жизни схиигумен Савва считал Причащение. Он убеждал своих чад причащаться как можно чаще. Старец делал выписки из творений праведного Иоанна Кронштадтского и других отцов о пользе частого причащения. Он говорил, что диавол всеми силами старается от­вести человека от Причастия. Темная сила борет человека с правой и с левой стороны: с левой - явными грехами: нерадением, леностию, осквер­нением души, фантазиями и помыслами, отвраще­нием к храмовой службе, раздражительностью, злопамятством, стыдом исповедовать грехи пе­ред священником, нечистыми сновидениями перед Причастием и так далее, Враг подходит к человеку и с правой стороны - через ложное благоговение перед святыней. Он внушает не только мирянам, но и священникам и даже архиереям, что частое причащение - это злоупотребление Таинствами, признак духовной гордости; что от частого прича­щения Тело и Кровь Христовы могут стать привычными, как простая телесная пища; что часто причащающийся человек не может достойно при­готовиться к этому величайшему из Таинств. Та­кие люди смотрят подозрительно на тех, кто при­чащается часто, и считают частое причащение ка­ким-то новшеством в Церкви. Отец Савва говорил, что лишить человека Причастия так же жестоко, как лишить грудного ребенка молока матери. Опыт показывает, что люди, причащающиеся ча­сто, ведут жизнь в духовном плане более достой­ную, чем те, кто под предлогом благоговения ли­шают себя святыни. На самом деле это не смире­ние, а диавольский обман. В Причастии человек черпает силы для борьбы с грехом, а ему говорят: «Не причащайся часто». Откуда же он возьмет эти силы? Когда указывают на то, что в древности причащались часто, эти люди обычно отвечают: «Тогда был другой духовный уровень». Но разве духовный уровень не зависел от частого причаще­ния? Отец Савва редко отлучал грешников от Причастия. Он говорил: «Исповедуйся, смири себя в своем сердце как самого недостойного и спеши к Святой Чаше». Однажды его из монас­тыря послали служить на приходе для восстанов­ления и ремонта храма, который пришел в вет­хость. Совершая пасхальную службу, отец Савва обратился к прихожанам: «В эту ночь я всех при­чащаю Святых Тайн, все подходите к Чаше!».
Отец Савва очень любил Псалтирь. Он считал, что чтение Псалтири необходимо для Иисусовой молитвы, что псалмы и Иисусова молитва - жи­вая вода из одного источника: Псалтирь поддерживает Иисусову молитву, как стены храма - его кровлю. В древности были монастыри, которые назывались обителями «неусынающих». Монахи в них, разделенные на двадцать четыре чреды, день и ночь читали Псалтирь. Отец Савва благослов­лял своим духовным чадам распределять между собой псалмы Давида и читать их в определенное время суток, так чтобы чтение Псалтири в его ду­ховной семье никогда не прекращалось. Старец считал необходимым и ежедневное чтение Ново­го Завета. Он советовал своим чадам, если это воз­можно, уделять час времени для чтения Еванге­лия и Апостольских Посланий.
Схиигумен Савва написал много книг о внутрен­ней, духовной жизни. Тогда опубликовать их было невозможно: они перепечатывались на пишущей машинке или переписывались от руки. Католикос-Патриарх Илия II; тогда митрополит Сухумо-Абхаз­ский 2, говорил, что отец Савва своими книгами ока­зывает большую помощь Церкви. Язык этих книг очень прост и ясен; в них найдут духовные советы люди различного интеллектуального уровня - от ре­бенка до богослова. Когда их читаешь, то кажется, что отец разговаривает со своими детьми.
Схиигумен Савва за чтением неусыпной Псалтыри Схиигумен Савва за чтением неусыпной Псалтыри
Душа того, кто общался с отцом Саввой, чув­ствовала его духовную власть и стремилась подчиниться этой власти, скрыться за ней от искуше­ний злых духов, колеблющих ум, как путник скры­вается от бури за могучей скалой.
Я помню ночь, когда ехал из Москвы в Печеры. Дорога проходит через протянувшийся на огромном пространстве лес. Заходящее солнце ка­жется огненной птицей, которая свила себе гнездо среди ветвей, а лучи в просветах вековых деревьев - ее алым оперением или же языками пламени далекого лесного пожара. Синие краски неба темнеют, как лепестки фиалок, рассыпанные на лугу, превращаются в гроздья сирени. Посте­пенно сгущаются сумерки. Солнце заходит за го­ризонт. Небосвод облачается в багряный хитон, а затем закутывается в черную мантию, усеянную драгоценными камнями. Наступает ночь. Прохо­дит несколько часов, и перед глазами встает дру­гая картина: гроза в лесу. Голубые вспышки мол­нии рассекают непроницаемую мглу и озаряют землю трепещущим фосфорическим сиянием, вырывая лес из цепких объятий ночи. Струи дож­дя кажутся серебряными нитями. Деревья гнутся под напором ветра; вершины сосен склоняются в поклонах, точно прося кого-то о помиловании. И снова все тонет во мраке, а затем опять в осле­пительных вспышках молнии мелькают перед ок­ном вагона могучие ветви деревьев, борющихся с бурей. А в это время в душе - тишина, как будто возвращается детство, как будто буря в лесу - это земная жизнь с ее искушениями, превратностями и страстями. И если ты духовно будешь вместе со своим отцом, то буря, ломающая вековые деревья, не коснется тебя, и ты пройдешь сквозь нее, защищенный покровом молитв своего старца.
...В купе я один. Кругом тишина. Тускло горят лампочки, мерно качается полупустой вагон, подоб­но лодке на волнах, и мне кажется, что я нахожусь в одинокой монашеской келий, где-то вдали от мира с его соблазнами, заботами и гнетущей дух суетой.
Я часто слышал в народе такое выражение: «Священник взял на себя грехи во время исповеди»,- и всегда мне это казалось каким-то суеве­рием. Как священник может взять на себя грехи других людей, разве он распялся за них на Крес­те? Но затем я понял, что при всей своей богослов­ской неточности эти слова имеют под собой неко­торое основание. Есть духовные отцы, которые молятся, чтобы Господь взыскал с них грехи ду­ховных чад. Это дар особой жертвенной любви. Она звучит в словах архимандрита Агапита: «Рас­паляясь любовию Божиею, я желал бы слить весь род человеческий в одно целое, дабы прижать это целое к груди моей и умереть за спасение его в лю­тых пытках муки». Такую любовь имел схиигумен Савва. Он просил себе у Бога наказания за грехи своих чад, он молился, чтобы их болезни перешли к нему. Нам было легко, потому что ему было тяжело.
Монахиня Митрофания рассказывала мне, что однажды она сильно простудилась и ее мучила невыносимая зубная боль, от которой она не находила себе места.

Имеется в виду архимандрит Агапит Нило-Столобенский. См.: Старческие советы отечественных подвижников благочестия XVIII и XIX вв. М., 1994. Т.1. С.352.
О монахине Митрофании см. ниже, с.64-66.


Несколько ночей она не мог­ла спать: ощущение было такое, будто электричес­кий ток проходил через голову; лицо распухло, и никакие медикаменты не помогали. Наконец, плотно закутавшись до глаз в шаль, она с трудом дошла до монастырского храма, где в этот день служил отец Савва, и попросила, чтобы он помо­лился о ней. Он ответил: «Я помяну тебя сейчас на проскомидии» - и ушел в алтарь. Началась Литургия. Она села в углу на скамью и решила не уходить из храма до конца службы. Сначала ей казалось, что боль усилилась: по лицу текли струйки пота, смешанного со слезами; вдруг она почув­ствовала, что боль стала уменьшаться, а к концу службы совсем исчезла, осталась только слабость. Народ подходил к отцу Савве, чтобы поцеловать крест в его руке. Она подошла последней, чтобы по­благодарить за исцеление, но когда взглянула на старца, ужаснулась: у него было распухшее лицо, усилием воли он преодолевал боль. «По его мо­литвам,- говорила мать Митрофания,- моя бо­лезнь перешла к нему». Тогда она опустилась на колени и стала просить: «Пусть болезнь от вас сно­ва вернется ко мне»,- но он ушел в алтарь, ничего не ответив.
Другой случай рассказывал мне один иеромо­нах. «В юношеские годы я вошел в дурную компа­нию, стал пить и курить и, что еще хуже, стал дер­зить своей матери, а на ее увещания отвечал бра­нью и насмешками. Однажды в порыве гнева она подошла к иконам и сказала: "Будь ты проклят и будь я проклята, что родила такого сына". И пос­ле этого я увидел, как бестелесная черная змея ползет в мой рот. Я стиснул зубы, но она все равно вошла в меня. Присутствие какого-то холодного существа я физически ощущал в душе и даже в теле. Иногда я испытывал такое мучение, как буд­то змея кусала мои внутренности своими ядови­тыми зубами. Тогда я переменил свою жизнь: стал ходить в церковь и затем прислуживать в алтаре. В церкви я чувствовал себя хорошо, но в самые священные минуты Литургии змея снова прини­малась мучить меня. И в великие праздники я чув­ствовал, как эта гадина бьется в моих внутренностях, освирепев, словно ее жгут огнем. Я чувство­вал одновременно и благодать, и мучение - это трудно передать словами. Священник намере­вался послать меня в семинарию, но я хотел идти в монастырь. Тогда он посоветовал мне поехать в Псковские Печеры, устроиться там на работу, по­лучить прописку, затем поступить в монастырь рабочим, а потом стать послушником. Я так и сде­лал. Прошло несколько лет. Меня благословили мантией и представили ко священству. Я чисто­сердечно рассказал духовнику о своих грехах и о проклятии матери. Тот сказал: "Только не ропщи на нее, а прости и молись об упокоении ее души". Перед рукоположением я также просил архиерея, чтобы он выслушал мою исповедь и решил, могу ли я быть священником. Он сказал: "Проклятие матери было епитимией за твои грехи, а когда Гос­поду будет угодно, Он исцелит тебя". Я стал слу­жить в монастыре. Таких мучений, как прежде, я не испытывал, но по временам какая-то темная сила наваливалась на меня. Было ощущение, что у меня ноют и открываются старые раны, хотя на их месте остались только шрамы и рубцы. В это время из Троице-Сергиевой Лавры в наш монас­тырь перевели отца Савву. И вот однажды, при­стально посмотрев на меня, он сказал: "У меня был духовный сын, который оскорблял свою мать,- и что же потом? Она прокляла его, и с тех пор у него постоянно не ладились дела: все, что он начинал, разрушалось, как будто он строил дом на воде; не дай Бог оскорблять свою мать". Меня поразили эти слова: откуда он мог знать о моем несчастье? Я посмотрел на него с удивлением и увидел в его глазах что-то необыкновенное: как будто они од­ним взглядом проницали мою жизнь от самого детства. Когда отец Савва принимал исповедь у богомольцев, я пал на колени у его ног и сказал: "Отец, я не встану отсюда, пока не примешь мою исповедь; дай мне какое угодно наказание, но по­моги мне". Выслушав мой рассказ о проклятии матери, он накрыл меня епитрахилью, но не сразу прочитал разрешительную молитву, а стал молить­ся. Затем сказал: "Иди, Бог простил тебя". Я вдруг почувствовал всем своим существом, что прощен, что эта темная сила оставила меня, как будто рас­сеялось какое-то темное облако, окутывавшее мою душу столько лет.
Впоследствии о подобном случае я прочитал в житии святого Иоанна Кронштадтского. Человека прокляла мать, он спился, потерял работу, на­чал воровать, а затем пришел на исповедь к отцу Иоанну и плакал перед ним. Отец Иоанн сказал: "Пусть это проклятие будет на мне",- и он, как будто вновь родившись, начал другую жизнь. Мо­жет быть, отец Савва просил у Бога того же - не знаю».
Однажды я посетил отца Савву. Он сказал, что собирался в этот день ехать на святое место, но не смог. Накануне к нему пришел человек, который занимался оккультизмом. Он продал душу диаволу и дал расписку своей кровью. Человек этот со­вершил много страшных кощунственных поступ­ков, а узнав, что здесь находится отец Савва, при­ехал к нему и принес подробную исповедь. «Когда он ушел,- сказал отец Савва,- я почувствовал страшное утомление. У меня не было сил прочесть вечернее последование. Я с трудом добрался до постели и в изнеможении стал читать краткие молитвы. Утром я не мог подняться с постели и встал только недавно». Я спросил, опять по своей глупости: «Отец, а может быть, вам было бы лучше не принимать исповедь у этого человека?». Он от­ветил: «Нет. Я рад, что мог помочь ему. Я благода­рю Бога, что он покаялся. Я изнемог душой и те­лом, но готов перенести больше, чтобы спаслась его душа». Я думаю, что одно для духовника - прини­мать исповедь, а другое - молитвенно предстоять перед Богом за того, кто исповедуется у него.
Рассказ отца Саввы об исповеди бывшего сатаниста напомнил мне один случай, с которым я столкнулся вскоре после моего рукоположения, когда служил приходским священником в посел­ке Тетри-Цкаро («Белый Ключ»). Это место сла­вилось своими источниками воды. До революции там стоял драгунский полк и проживали семьи офицеров. Когда-то здесь была дача известного политического деятеля С.Ю.Витте. Еще раньше, в XIX веке, это было место поселения ссыльных, и среди жителей Тетри-Цкаро можно было найти как потомков каторжан, так и немногих уцелевших после революции детей и внуков офицеров из дворянских фамилий, которые в то время пред­почитали не говорить о своем происхождении. Но в общем народ был верующим. На праздники лю­дей в храме собиралось много. По старинному обы­чаю, который забыт теперь в городских храмах, мужчины стояли по правую сторону, женщины - по левую. Хотя женщин обычно было больше, они не переходили на более просторную сторону муж­чин. Когда я приехал в Тетри-Цкаро, то прежде всего меня удивило отношение к священнику мест­ных детей. Они подбегали ко мне и с неподдель­ной радостью кричали: «Здравствуй, батюшка», в то время как в городе дети смотрели на священ­ника с каким-то недоверием, даже с испугом.
Недалеко от Тетри-Цкаро находилось несколь­ко греческих сел, и на большие праздники гречан­ки приезжали в храм, который был один на весь обширный район. Они были одеты в свои нацио­нальные костюмы, и, что особенно характерно, на шее вместо ожерелья у них висела тесьма с нани­занными на нее серебряными и золотыми монета­ми. Чем тесьма была длиннее, тем более почетное положение занимала греческая дама среди своих односельчанок. Греки были очень милые люди. В них чувствовалась какая-то врожденная, я бы сказал, генетическая, преданность Православию, воспитанная в многовековом сопротивлении ис­ламскому миру, который стремился духовно по­работить и ассимилировать их. Во время Велико­го поста меня часто приглашали в греческие села причастить престарелых и больных, но, когда ста­новилось известно о приезде священника, соби­ралось чуть ли не все село. В одной греческой де­ревне был обычай: с каждого двора священнику приносили яйца, собирали их в большую корзину, затем один из греков покупал эту корзину, и день­ги отдавали священнику. С трогательной заботой эти люди принимали служителя Божия в своем доме. После пребывания в Тетри-Цкаро у меня на всю жизнь осталась какая-то особая благодарность к грекам за те жертвы, которые они принесли, что­бы сохранить Православие, и за то, что на сегод­няшний день верующие греки не представляют, как можно разделить два имени: грек и православ­ный. Я заметил, что для простых греков магоме­танство и католицизм - это схожие понятия, это две силы, которые хотят уничтожить веру греков, притом действуют в союзе друг с другом. В неко­торых селах говорили на греческом языке понтийского наречия, а в других - на турецком языке. Греки рассказывали, что некогда турецкий сул­тан предложил им выбор: или поменять веру, или язык. Они предпочли пожертвовать языком, по остаться в Православии. Султан издал приказ: уби­вать тех из них, от кого услышит хотя бы одно греческое слово. Так через несколько поколений в этой местности забылся греческий язык, но турецкоязычные греки относились к Церкви с не меньшим усердием, чем их единоплеменники. Саму перемену языка они считали жертвой, самой дорогой жертвой, которую они принесли ради Православия.
Однажды в церковь приехала греческая семья: отец, мать и дочь, которая была одержима демоном. Она рвала на себе одежду, убегала в лес, где ее приходилось разыскивать так, как охотники выслеживают зверя. Иногда с ней случались при­падки: она кричала, царапала себе лицо, била себя кулаками по голове, рвала волосы, как будто не­видимый огонь жег ее внутренности. Они просили меня отчитать их дочь. Мне не приходилось до этого читать молитвы об изгнании демонов. Я по своей неопытности согласился. Еще до этого слу­чая митрополит, тогда архимандрит, Зиновий ска­зал мне: «Будь осторожен с отчиткой; некоторые молодые священники брались за это непосильное для них дело, но и себе повредили, и другим не помогли». Я спросил: «Как мне быть, отказывать в таких просьбах?». Владыка Зиновий ответил: «Соглашайся только в самых крайних случаях, и то лучше отслужи молебен с акафистом, а затем прочитай канон на изгнание бесов, а не заклинательные молитвы». Видно, владыка знал мою не­мощь и под моей внешней горячностью видел са­монадеянность и гордыню.
В церкви никого не было, кроме несчастной девушки и ее родителей. Казалось, девушка не видела и не слышала нас; она не говорила ни сло­ва. Я поставил аналой с крестом и Евангелием на середину храма, вынес Требник и стал искать мо­литвы «о обуреваемых злыми духами». И вдруг девушка, которая сидела молча, как окаменевшая, стала проявлять беспокойство: она с испугом ози­ралась по сторонам, словно не понимая, куда по­пала. А когда я нашел нужное в Требнике место и приготовился читать, молча вскочила со скамей­ки и бросилась к двери. Родители с трудом удер­жали ее. Тогда меня поразило, как это девушка могла заранее почувствовать, какие именно молит­вы я буду читать. Родители подвели ее к аналою, держа за руки. Мать что-то ласково шептала ей на ухо, гладила по голове и лицу. Я начал чтение, и вдруг из уст девушки вырвался какой-то злобный, нечеловеческий и даже не звериный крик. В нем звучала боль, ненависть и безысходная тоска. Я обер­нулся и увидел ее глаза: это были глаза не челове­ка - демон смотрел через них. Я помню, как в дет­стве гулял по винограднику с матерью, и вдруг недалеко от нас что-то зашевелилось в траве; это была змея: она подняла голову, вытянула тулови­ще вверх, как будто готовясь к броску. Нас отде­ляла глубокая канава с водой, которой полива­ли сад. Змея не переползла бы через эту канаву, но какой-то страх перед этим гадом, как перед непримиримым врагом, заполз в мое сердце. Мать схватила меня за руку и быстро повела прочь. Те­перь, видя глаза этой бесноватой, я ощутил ужас демонического мира. Демон, беспощадный враг и убийца, в котором одно только чувство - нена­висть, наполняющая его,- смотрел на меня. Пе­ред этой жгучей злобой взгляд змеи, готовящейся к прыжку, чтобы вонзить свои ядовитые зубы в жертву, показался бы взглядом ребенка. В глазах, которые смотрели на меня, открывалась адская бездна, где нет света. Это была смерть. Не простая смерть, как переход из этого мира в другое бытие, а вечная смерть, где нет ни пощады, ни перемены, ни конца, ни уничтожения, ни забвения; это была как бы душа самой смерти, в сравнении с которой состояние трупа в могиле, разъедаемого червями, кажется тихим сном. Казалось, что ад, выплеснув­шийся из-под земли, застыл в этих диких глазах. Взглянув в них, я почувствовал то, что знал умом: у сатаны не может быть раскаяния, у него нет по­щады. Мне стало понятно и другое: мучения, ко­торые причиняют люди друг другу, пытки, кото­рым подвергали в застенках невинных, бессмыс­ленное уничтожение народов, ужасы гонений на христианство, кровожадность тиранов - все это присутствие страшной адской силы на земле. За спиной этих обезумевших некроманов и садистов, как тень, стояли демонические существа и дикто­вали им свою волю. Я верил в учение Церкви об аде и рае, но считал образы рая и ада, описанные у святых отцов и в житиях святых, только сложной символикой, имеющей ассоциативное сходство с реалиями этого мира, а образы ада - вообще некими абстракциями, определенным условным языком. Но отчитка юной гречанки показала мне, что эти образы ближе к буквальной реальности, чем мне казалось раньше. К концу отчитки изо рта девушки пошел смрад. Это был смрад не гнили, не человеческого тела - это был смрад, в котором все более явственно ощущался запах серы. Здесь самовнушение не могло иметь места: какой-то гад­кий запах гари сменился запахом жженой серы. Наконец девушка почувствовала изнеможение, она как бы размякла на руках родителей, и они опустили ее на пол.
Эти люди приехали на отчитку еще раз. Девуш­ка уже говорила с матерью и отвечала на вопросы, она даже пыталась рассказать мне что-то из своей жизни, но мало понимала по-русски и смущенно улыбалась. Когда я вынес книгу для отчитки, испуг опять появился на ее лице. Она жалобно посмот­рела на нас, как будто просила не мучить ее, а за­тем снова порывалась бежать из церкви.
После этого у меня начались страшные иску­шения, притом неожиданные, странные, к кото­рым я не был подготовлен. Митрополит Зиновий, у которого я исповедовался, запретил мне зани­маться отчиткой, по крайней мере, несколько лет. Затем у меня стал болеть и темнеть палец на ноге, как при начавшейся гангрене. Владыка сказал, что будет молиться о моем здравии, но если это гангрена, то лучше сразу сделать ампутацию. Гангре­ны не оказалось, но палец был наполнен гноем. Известный врач Турманидзе, который меня лечил, сказал: «Хорошо, что ты не попал в руки других хирургов, а то бы они сразу отрезали палец, не ра­зобравшись, в чем дело». Но мне пришлось поле­жать в постели несколько недель.
Вскоре после этого меня перевели на другой приход.
Еще хочу добавить, что после второй отчитки я сказал родителям этой девушки, чтобы они принесли покаяние в своих грехах, и отец рассказал о том, в чем чувствовал себя виновным: он зачал свою дочь в Великий пост, притом в состоянии опьяне­ния. Еще он рассказал, что его отец - дед несчаст­ной девушки - служил в сельсовете и подписал распоряжение о закрытии церкви в их селе. По­том он взял часть камней от полуразрушенного забора закрытой и разоренной церкви и употре­бил для своего сарая и ограды. Соседи говорили: «Не делай этого», но он не послушался, а потом пришла болезнь: у него стали дрожать руки, так что он даже ложку не мог донести до рта, и в пос­ледние годы до смерти его кормили, как малень­кого ребенка. Храм не разрушили, а только за­крыли. Я посоветовал этому человеку ухаживать за храмом, следить, чтобы в окнах были стекла, не протекала крыша, а если можно, взятые камни по­ложить на прежнее место и с односельчанами ис­править забор. Он сказал, что готов сделать боль­ше, лишь бы дочь его стала здоровой.
Схиигумен Савва любил Грузию. Своих чад он благословлял на паломничество по святым местам Грузии и говорил, что хотя теперь путь в Па­лестину закрыт, но у нас есть вторая Палестина -Грузия.
Одно время он приезжал сюда каждый год. Он задался целью найти ту пещеру около Коман, где много лет сокрывалась от византийских иконобор­цев глава Иоанна Предтечи. Это место было забыто, в Сухуми не знали о нем, казалось, что оно уже потеряно. Но отец Савва стал расспрашивать жителей близлежащих к Команам селений, не слы­шали ли они когда-нибудь об этой святыне. Нако­нец нашелся один старый грек, который сказал, что он помнит, как во времена его детства народ посе­щал некое место в горах, связанное с именем Иоан­на Крестителя, и сам не раз бывал там. Он согла­сился послужить проводником и указать пещеру. Она представляла собой глубокую нишу, высечен­ную в скале. Края этой ниши потемнели от мно­жества свечей, которые паломники зажигали здесь в течение многих веков. Казалось, будто черный орнамент обрамлял каменный кивот. Так в 60-х го­дах было вновь обнаружено место, где когда-то была сокрыта глава святого Иоанна Крестителя.
Несколько раз я встречал отца Савву в Суху­ми. Невозможно забыть тот день, когда он служил Литургию в Сухумском кафедральном соборе. По каким-то причинам я опоздал. Еще не войдя в храм, я почувствовал что-то особенное, как будто какие-то волны, струившиеся оттуда, объяли меня. Я ощу­щал их явственно, почти физически. Это не было ни настроем души, ни самовнушением - я едва помнил, что в этот день служит отец Савва,- а чем-то необычайным и глубоким. Я помню, что сел на скамейку у стены храма, не понимая, что со мной происходит. Я ощущал какое-то неземное спокой­ствие, и, странно, ощущал это не только душой, но и телом. Так продолжалось минут десять или пят­надцать. Затем я осознал, как будто только что услышал, что в храме идет служба, и прошел в ал­тарь. Это чувство какой-то невесомости усилилось еще больше. Что я переживал, трудно передать словами. Как будто сила извне вливалась в каж­дую клетку моего тела, обновляя и очищая ее. Я чув­ствовал в душе своей какую-то особую теплоту, однако теплоту без всякого жара. Она одновремен­но и согревала, и прохлаждала душу. У меня было ощущение, что какие-то язвы и раны заживали в душе и старые струпья спадали с нее. Я чувствовал ту чистую радость, которую испытывал в дет­стве, но более глубокую.
Отец Савва стоял перед престолом. Лицо его было преображено светом; этот свет казался живым, он то разгорался, все больше озаряя его, то затухал, как будто уходя внутрь. В это время я понял, что значит красота благодати и образ Бо­жий, таинственно живущий в человеке. Святые отцы говорят, что Христа можно познать только в Духе Святом. Но человек в состоянии глубокой молитвы, когда душа его соединена с благодатью, с этим невещественным светом, становится похо­жим на Христа.
То, что я испытал и видел во время этой служ­бы, казалось мне откровением тайны, как будто мне был показан (насколько я был в силах воспри­нять) отблеск славы святых в Небесном Царстве, или, образно говоря, я увидел луч того идущего от вечности света, который соединяет небо с землей. Что я еще чувствовал в это время? - Что мне боль­ше ничего не надо, что здесь то, чего жаждет чело­веческая душа и чего она не может найти больше нигде в этом мире.
Апостолы на Фаворе сказали Господу: Хорошо нам здесь.

Мф.17,4; Мк.9,5; Лк.9,33.


Они хотели всегда пребывать в состоянии боговидения, но его надо было заслужить через труды и страдания, поэтому свет Фаворский, озарявший их, погас.
Если бы мое общение с отцом Саввой ограни­чилось только одной этой службой, я и тогда был бы благодарен ему на всю жизнь. Он стал для меня тем духовным руководителем, которого в древно­сти называли «авва», и более дорогим и близким человеком, чем мать и отец,- отцом, который по­могает душе человеческой родиться не для этого, а для вечного мира, и во внутренних муках берет тяготы и страдания своих чад на себя.
Отец Савва, приезжая в Сухуми, почти всегда бывал на источнике мученика Василиска и в пещере главы Иоанна Крестителя в Команских го­рах. Дорога в Команы проходила мимо кладбища. Однажды отец Савва посетил Преображенский кладбищенский храм и решил остаться здесь на ночь. Об этом стало известно, собралось много народа. После беседы с людьми отец Савва отслу­жил молебен. Он служил с каким-то необычайным дерзновением, обращаясь ко Господу так, словно видел Его перед собой. Казалось, время исчезло. Молитва старца будто оторвала людей от земли, они испытывали нечто необычайное, что невоз­можно описать. Они чувствовали, что Христос близ них, что Он знает их нужды и, как по просьбе Своих учеников Он помиловал хананеянку, так по молитвам схиигумена Саввы готов исполнить их заветные желания. Эта вера переходила в ка­кую-то уверенность, и будущее становилось оче­видностью.

См.: Мф. 15, 21-28.


Отец Савва остался ночевать в доме у храма. Вечером он сказал, что хочет погулять по кладбищу. Я спросил его, благословляет ли он людей, которые остались ночевать в храме, пойти с ним или же возьмет только меня одного. В ответ отец Сав­ва улыбнулся и сказал: «Господь посылал Своих учеников по двое». Мы пошли по дороге среди могил. Наверно, отец Савва молился за тех, кто почивал здесь. Он говорил со мной мало и как бы в притчах, которые затем раскрылись в моей жизни; он предсказал мне, что я буду его духовным чадом. На другое утро он уехал в кафедральный собор, где должен был служить с архиереем.
Приезжая в Тбилиси, отец Савва всегда наве­щал митрополита Зиновия. Он отзывался о владыке Зиновии как о подвижнике в миру и делате­ле Иисусовой молитвы, которую тот совмещал с многотрудным архиерейским служением. Сама жизнь митрополита Зиновия, его всецелая отдача себя Церкви и людям могла казаться беспрерыв­ным чудом.
В то время, до схимы, отец Савва носил имя в честь преподобного Саввы Сторожевского. Я заказал икону преподобного, чтобы чада отца Сав­вы могли молиться его Ангелу-хранителю, и поставил эту икону в церкви. Спустя некоторое время одна из духовных дочерей отца Саввы, монахиня Митрофания, приехавшая из России, сказала: «Я видела во сне преподобного Савву Сторожев­ского; лик, который стоит в храме, не походит на него; разрешите мне исправить образ» (монахиня Митрофания была иконописцем). Зная, что она дочь отца Саввы, о которой старец отзывался с по­хвалой, я благословил ее сделать это. И вот, не давно побывав в Саввино-Сторожевском монас­тыре, я убедился, что мать Митрофания была пра­ва: исправленный ею лик походил на лик древней иконы, которая лежала на гробнице преподобно­го Саввы.
Сама монахиня Митрофания была по-своему исключительным человеком. В раннем детстве она осиротела, даже не видела своих родителей, и вос­питывалась в детском доме. Еще девочкой она встретила отца Савву и начала посещать монас­тырь, где он служил. Впоследствии она рассказы­вала, что отец Савва совершил над ней два чуда: открыл ей имена ее родителей и исцелил от тяже­лой болезни - диабета. Она была как-то по-детски привязана к нему, как будто духовно всегда была рядом с ним, всегда думала о нем, просила мыс­ленно его молитв, запоминала каждое его слово. У нее была простая и чистая душа. Она рассказы­вала, что в детдоме ей приходилось часто защи­щать себя, и она прослыла драчуньей. Там она на­училась шить, а впоследствии в монастыре стала иконописцем и златошвейкой. Она рассказывала также, как однажды какая-то женщина привела в детдом своего ребенка и оставила там. Ребенок оказался больным: у него было недержание мочи и кала. Детдомовцы били его, даже повесили ре­мень над его кроватью - если он пачкался, то тут же избивали его ремнем. Этот ребенок был роб­кий и тихий, и Митрофания пожалела его. Она сказала, что сама будет стирать его простыню и одежду. Если кто-то пытался бить его, как прежде, то она, по ее же словам, набрасывалась на обидчи­ка как тигр и не давала ребенка в обиду. Она говорила, что когда шила и вышивала (уже в детдоме она была хорошей портнихой), этот ребенок часа­ми сидел около нее: «Редко скажет слово, а толь­ко смотрит тихим взглядом, как будто молча бла­годарит». Потом ее перевели в другое место, и, когда она прощалась с ним, он просил: «Возьми меня с собой, а то меня здесь убьют»,- но никто не разрешил ей взять его, и, когда она уезжала, его страдальческие глаза были полны страха. Этот взгляд она запомнила на всю жизнь.
Умерла мать Митрофания в молодости: при­бивая икону на стене храма, она упала с лестницы навзничь и тут же скончалась. Может быть, ей предстояли какие-то искушения, и Господь по молитвам духовного отца взял ее из земной жизни, а может быть, она уже созрела для вечности.
Я вспоминаю сухумское кладбище. На моги­лах, недалеко от моего дома, растут кусты роз - белых и алых. Белая роза похожа на склоненную над могильным холмиком девушку, которая опла­кивает умершего, а красная напоминает о том, что страдания и скорбь превратятся в радость - в веч­ную радость воскресения.
Приезжая в Сухуми, отец Савва иногда оста­навливался в местечке, называемом Новый Афон, где находился монастырь, построенный афонски­ми монахами.

Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь был основан в 1875 году.


Обитель была закрыта в 20-х го­дах. Здесь на каждом шагу виднелись следы вар­варского разрушения: одичавшие остатки оливко­вых рощ, которые уже не дают плодов, заросший пруд, монашеские корпуса, где теперь останавли­ваются туристы, храм с выбитыми окнами и протекающей кровлей. Другой, более древний, мона­стырь в окрестностях Сухуми, называемый Драндский, был превращен в тюрьму, а из алтаря храма в насмешку сделали туалет. Так атеисты насажда­ют свою «культуру» и «прогресс».

Здание Драндского Успенского собора, на развалинах которого в 1883 году был основан Драндский Успенский монастырь, относится к VI-VI1 векам


Но святыня не уничтожается людскими греха­ми. Церковь можно разрушить, но благодать останется на ее месте. Б Новом Афоне как будто сама земля пропитана благоуханием молитв. Во време­на языческих гонений на мучеников нередко на­девали шутовское платье, а девушек, которых бро­сали в Колизей на растерзание зверям, облачали в одежду вакханок, чтобы посмеяться над их це­ломудрием. Диавол - великий шутник, но он не смог опорочить мученический подвиг и осквернить пролитую за Христа кровь. Большинство мо­нахов Нового Афона и Дранды были убиты и за­мучены в ссылках. К молитвам прежних монахов приложилась их кровь, которая безгласно взыва­ет к Богу. Поэтому Новый Афон, поруганный и ра­зоренный, оставался святыней.
Помню, как однажды, узнав, что отец Савва находится в Новом Афоне, после службы поехал искать его. Я долго не мог найти домик, где он ос­тановился. Пошел сильный дождь, но я не хотел возвращаться и продолжал свой путь почти наугад. Наконец дождь прошел. У моря быстро меняется погода, на улицах снова появились люди, и мне указали двор, где видели отца Савву. Он встретил меня так, словно ждал. На мне была мокрая одежда, по которой еще стекала вода. Он, улыбаясь, сказал: «Ты, наверное, пришел исповедоваться? Но дождь уже смыл твои грехи, поэтому мне по­чти ничего не остается делать». Этими словами он указал мне: я правильно сделал, что не вернулся, а продолжал свой путь.
Странное дело: там, где появлялся отец Савва, сразу же собирался народ; при этом приходили лю­ди совершенно незнакомые, которые даже не ходи­ли в храм. Чего они искали у отца Саввы, они, на­верное, не знали сами; они только чувствовали, что какая-то сила влечет их к нему.
Человек испытывает духовный голод. По-раз­ному складывается жизнь людей, но и бедным, и богатым, и имеющим несколько дипломов, и ред­ко когда покидающим свою деревушку, лежащую вдали от больших дорог,- всем не хватает чего-то очень важного. Они не понимают, что с ними происходит, не знают конкретно, чего хотят, но этот скрытый голод свидетельствует о том, что они не нашли самого главного. И чаще всего этот зов души, эта тоска по неведомому остается без отве­та, вернее - ответ не услышанным.
Встреча с подвижником или со святым может вызвать разные чувства. Подобно вспышке света, она может озарить жизнь человека, и тогда душа говорит: «Я нашла то, что искала, в этом человеке я увидела тень неведомого мне Бога. Я почувство­вала от него тепло любви, не человеческой любви, а любви Того, Кто создал мое сердце и душу. Я не могу смотреть на солнце, но вижу его луч».
Может человек пережить и другое. Демон про­буждается в его душе, как змея, или начинает метаться, словно раненый тигр; он скребет когтями, грызет своими зубами сердце, и человек испытывает к подвижнику непреодолимую ненависть, переходящую в мучение, подобное тому, которое испытывает бесноватый при отчитке. Говорят, что святые всегда гонимы, так как они являются мол­чаливым обличением и постоянным укором для людей, погруженных в грехи и страсти. Но есть еще одна причина. Благодать Божия, которая ра­дует Ангелов и призывает людей к Богу,- эта бла­годать мучительна для демонов, навеки потеряв­ших ее. Свет благодати ослепляет демона; тепло благодати жжет его; любовь Божия обращается для него в проклятие. Поэтому он борется с под­вижниками через людей, поэтому Господь произ­нес заповедь-пророчество о том, что Его ученики в этом мире будут гонимы.
Кроме того, есть люди, которые настолько по­грузились в вещественность и материальность, что у них почти атрофировалось мистическое чувство, у них закрыты те внутренние очи, которыми они могли бы увидеть свет, окружающий подвижни­ка. Они смотрят, но не видят и проходят мимо святого, не понимая, что эта встреча могла стать са­мым великим событием в их жизни.
Отец Савва всю жизнь подвергался гонениям. Можно ли сказать, что он покорялся своим обидчикам и принимал это бесстрастно? - Нет. Он духовно боролся, только не с ними, а за них. У него был особый помянник, куда он записывал имя каждого человека, от которого исходила эта диавольская неприязнь. В начале проскомидии или у себя в келий на молитве он читал этот помянник, а потом уже молился о близких себе людях. Он также давал своим чадам листы, где были написа­ны имена его недоброжелателей, и говорил, что это его лучшие благодетели и духовные друзья. Од­нажды такой список он дал мне. Я по своей не­опытности подумал: наверное, это те люди, кото­рые сделали какие-нибудь пожертвования для монастыря. А потом случайно узнал об этой его духовной милости от монахини Митрофании.
...Когда я после дождя пришел к отцу Савве, у него в комнате за столом сидело несколько человек. Это были молодые девушки. Видно, беседа уже подходила к концу. Некоторых из них я знал. Одна из них была калекой: она прятала под плат­ком свое изуродованное лицо. С ней отец Савва говорил с особым вниманием и такой нежностью, какую редко открыто проявлял по отношению к людям, точно она была для него самая любимая дочь. На прощание он благословил их всех крес­тиками, а калеку поцеловал в голову. Другая де­вочка, выходя, сказала: «Я тоже хотела бы быть калекой».
Быстро пролетело время. Не хотелось расста­ваться с отцом Саввой, но его ждали другие лю­ди, поэтому пора было уходить. Нельзя задержи­ваться в гостях за столом, когда другим не хва­тает места.
В небе сияло солнце, словно вымытое дождем. Море волновалось, как всегда после непогоды. Мутные волны, вздымаясь ввысь, бились о берег. Шум прибоя был похож на дыхание дровосеков, которые с размаху ударяют топором по стволу ве­кового дуба.
Кто-то из духовных чад схиигумена Саввы ска­зал: «У отца Саввы нет биографии, у него есть житие».
Подвиг жизни отца Саввы вызывает чувство удивления, но повторить его, как мне кажется, почти невозможно. Для этого нужна особая бла­годать, граничащая с даром чудотворения. Если бы кто-нибудь захотел подражать духовному наставничеству отца Саввы, то он мог бы очутиться в положении врача, который без необходимой под­готовки и знаний берется производить самые сложные операции и в результате только калечит своих пациентов.
Для наших современников подвиг отца Саввы имеет еще одно значение. Он воочию показывает нам, что даже в наше растленное и бездуховное время, когда мир стонет под властью демоничес­ких сил, а в самом христианстве преобладает мерт­вящий дух теплохладности, возможно стяжать благодать, подобную благодати древних подвиж­ников: были бы только горячая решимость и твер­дое произволение.
Господь не покинул нас, Он с нами, как в преж­ние времена, так и теперь. Об этом свидетельствует вся жизнь схиигумена Саввы, так же как подвиги и чудеса мучеников свидетельствовали перед язы­ческим миром о силе и истине христианства.
КАТОЛИКОС-ПАТРИАРХ МЕЛХИСЕДЕК III Патриарх Мелхиседек (Пхаладзе)4 был чело­веком исключительных дарований. За всю историю Тбилисской семинарии он был единствен­ным учеником, который никогда не получал других оценок, кроме высшего бала. Затем он поступил в Казанскую Духовную Академию. Его способности отмечал известный богослов Несмелов, желав­ший, чтобы молодой человек остался при Акаде­мии и занимался научной работой. Будучи студен­том, Михаил (таково было мирское имя будущего Патриарха) настолько хорошо овладел греческим языком, что переводил на грузинский язык Геро­дота (эти переводы хранятся в библиотеке Тби­лисского университета), а помимо того, самосто­ятельно изучал высшую математику. Он разрабо­тал оригинальный метод вычисления пасхалии, имеющий значение для исторической хронологии. Еще до принятия сана, являясь преподавателем математики, Михаил разрабатывал также матема­тическую теорию шахмат. Кроме того, будущий Патриарх был церковным композитором и оста­вил несколько музыкальных литургических про­изведений, в том числе Херувимскую песнь.
Вскоре после рукоположения во священники у него умерла супруга, и он принял монашество с име­нем Мелхиседек. Жизнь его была полна скорбей.
Власти преследовали его, не давали ему служить. Рассказывают, что когда после епископской хиро­тонии владыка Мелхиседек был направлен в Су­хуми, то первую свою проповедь он начал слова­ми псалмопевца: Сказал безумец в сердце своем: нет Бога.

Пс.13,1.


В то время эти слова воспринимались как оскорбление атеистической власти, и влады­ка оказался в положении человека, окруженного сворой разъяренных псов. Многие годы он оставался практически без средств пропитания - с деть­ми, которым надо было помогать. Наконец Пат­риарх Калистрат 5 выпросил для него, как боль­шую милость, место при кладбищенской церкви, где владыка Мелхиседек, в то время уже митро­полит, служил панихиды на могилах. Затем тра­гически погибла его дочь, и он всецело посвятил себя Церкви.
При нем были восстановлены и открыты такие известные в Грузии храмы, как храм святого вели­комученика Георгия в Сигнахи, где находятся мощи святой равноапостольной Нины, просветительни­цы Грузии, храм Моцамета в Кутаиси, куда были вновь перенесены мощи святых великомучеников Давида и Константина, князей Арагветских, Илорский храм святого Георгия, а также другие храмы.
У Патриарха Мелхиседека (как и у Патриарха Ефрема 6) был обычай: когда он заходил в алтарь, то прежде всего разворачивал на престоле анти­минс и смотрел, нет ли на нем частиц Тела Христова. Если он находил, что священник поступает небрежно со Святыми Дарами, то делал ему стро­гий выговор. (Надо сказать, что, делая внушение, Патриарх Мелхиседек не повышал голоса, но в его облике было нечто такое, что заставляло прови­нившегося трепетать перед ним.) Затем он прове­рял, имеется ли достаточно запасных Даров для причащения больных и мира для совершения Та­инства Крещения. После этого он обходил алтарь и смотрел, как он убран, нет ли в алтаре лишних вещей, как вычищены лампады, нет ли пыли на ико­нах. Он говорил, что небрежность по отношению к образу Божьему (иконе) - это неуважение к Пер­вообразу, что чистота алтаря - это свидетельство веры священнослужителя, потому что алтарь - это обитель Божества, и священнослужитель должен наблюдать за порядком в алтаре, не упуская ника­кой мелочи.
Во время хрущевских гонений на Церковь Пат­риарх Мелхиседек издал указ, предписывающий всем священникам и диаконам ходить в рясах, в противном случае провинившиеся на первый раз лишались полученных наград, а при последующих нарушениях запрещались в священнослужении. Он хотел, чтобы народ видел в облике священни­ка исповедника православной веры, а не наемника, который на службе надевает рясу, как спец­одежду, а затем снимает ее и растворяется в толпе, как будто стыдится своего сана. Это был мужест­венный поступок для того времени.
Я любил слушать проповеди Патриарха Мел­хиседека. Он говорил просто и доступно, но в то же время его наставления звучали как-то особенно чувствовалось, что он не повторял чужих слов, не пересказывал прочитанного в книгах, а с какой-то Душевной теплотой говорил о том, что пережил сам Однажды на проповеди Патриарх Мелхиседех сказал: «Мне рассказывали, что в пасхальную ночь в одной деревне умер юноша, единственный сын отца. И вот отец, чтобы не омрачать праздник Пасхи и не огорчать своих родственников и од­носельчан, скрыл от них смерть сына. Он запер комнату, где лежал его мертвый сын, и когда по обычаю к нему пришли поздравить с Пасхой его друзья, то он радостно приветствовал их, поса­дил за стол, угощал их и вместе с ними пел: "Хрис­тос воскресе из мертвых". Он не подал вида, что у него великое горе. На столе было угощение, как принято в деревне, а за стеной лежало бездыхан­ное тело юноши, и никто не знал об этом. Нет боль­ше горя, чем потерять единственного сына, но ради Пасхи он поборол это горе».
Сионский собор в Тбилиси Сионский собор в Тбилиси

Мелхйседек - имя великого и в то же время сокровенного от мира ветхозаветного патриар­ха, таинственного лица, которое мелькнуло, как звезда, на страницах Библии и затем исчезло, ос­тавив после себя какое-то необъяснимое безмол­вие. Это имя, как мне казалось, больше всех имен подходило Грузинскому Католикосу-Патриарху. Облик его напоминал древних праотцев: движения были спокойны и величественны; в своем патриаршем служении он сохранял царственное достоинство и власть. Тогда было время гонений. Церкви стояли полупустыми даже в большие праздники. Но когда Патриарх Мелхйседек со­вершал богослужение, то казалось, что откры­ваются страницы «Картлис Цховреба». В нем невольно чувствовалась сила духовного вождя народа, какими были патриархи в минувшие века.

«Картлис Цховреба» - «Житие Картли», сборник гру­зинских летописей XII-XVIII веков.


Часто он в простом монашеском подряснике выходил на клирос в Сионском соборе и читал шестопсалмие и каноны, читал негромко и про­никновенно. Это была незабываемая картина. Полупустой храм, тускло горит электричество (он не любил яркого света), дрожат огни лампад, и Патриарх читает на клиросе молитвы, как будто Грузия молится его устами. Какой-то мистический трепет я испытывал в эти минуты. Кончалась служ­ба, а мне не хотелось выходить из Сионского со­бора; казалось, что души грузинских царей и пат­риархов призваны сюда молитвой первосвятителя, и невидимое богослужение будет продолжаться всю ночь.

Сионский кафедральный собор во имя Успения Божией Матери находится в Тбилиси, на берегу р. Куры.


В Патриархе Мелхиседеке сочетались строгость и милосердие. Он был строг, но эта строгость была обратной стороной его любви к Богу; он был добр и милосерд, но в то же время его боялись именно за его справедливость. Он наказывал виновных вплоть до отлучения от Церкви, чтобы сохранить святость алтаря, но прощал, когда видел искреннее раская­ние человека. О нем можно было сказать словами псалмопевца: Неправду возненавидех и омерзих, закон же Твой возлюби.

Пс.118,163.


В его присутствии священ­нослужители и иподиаконы держались как солдаты в строю; в алтаре царила тишина; если кто-нибудь совершал ошибку, то только посмотрит Патриарх и слегка покачает головой - и это действовало силь­нее строгого выговора. Говорил он немного, но чувствовалось, что каждое слово его продумано и как бы взвешено на весах.
Патриарх относился с одинаковой любовью к людям всех национальностей, никто не чувствовал себя под его святительским омофором пасынком. Но в то же время люди чувствовали, как любит он свою многострадальную отчизну, ее историю, тра­диции, которых не смогли уничтожить нашествия магометан в минувших веках и мутные волны ре­волюции. Можно сказать, что его первой любовью была Церковь, а второй - Грузия. Эта любовь была чужда гордости и кичливости, свойственных людям с низкой духовностью, поверхностным умом и узкой душой,- такие люди обычно гордятся тем, чего не имеют сами. Напротив, любовь Патриарха Мелхиседека к Грузии имела ту благородную форму и ту внутреннюю красоту, которые помогали и другим лучше почувствовать и полюбить эту стра­ну. Патриарх особенно почитал чудотворную Дидубийскую икону Божией Матери и перед реше­нием тех или иных сложных вопросов приезжал в Дидубийский храм Рождества Пресвятой Бого­родицы (обычно - поздно вечером, когда там не было народа) и подолгу молился Божией Матери, прося у Нее ответа и помощи. Патриарх Калистрат был любимцем грузинского народа, а Патри­арх Мелхиседек - его достойным преемником.

Дубийский храм Рождества Пресвятой Богородицы находится Тбилиси, в районе Дидубе.
См. примеч. 5 на с.580.


Я услышал о смерти Патриарха Мелхиседека, когда служил в Илори. И мне припомнились слова фиваидского монаха, который, духом узрев смерть святого императора Феодосия, сказал: «О, Византия, исчезли дни твоей радости! Умер великий царь, умер наш отец».
МИТРОПОЛИТ ДИМИТРИЙ
Митрополит Димитрий (Иашвили) Христианин, особенно монах,- это искатель духовной красоты - вечной, мистической, нетленной красоты, которая преображает мир. Эта красота Божественного света, соприкасаясь с ду­шой человека, делает ее прекрасной. Духовная кра­сота - тайна Божественной любви, которая зало­жена в самом творении, сокровенно пребывает в нем и откроется в последнем акте мировой исто­рии. Духовная красота - это цель и эсхатология, будущее мира. Нам дана картина будущего - это Откровение святого Иоанна Богослова, о котором отцы сказали: «Сколько в нем слов, столько тайн». Мы часто воспринимаем Апокалипсис как миро­вую трагедию, но это не только нарастающая кано­нада катастроф, которые будут потрясать землю, как ветер - ствол дерева, чтобы, превратившись в ураган, вырвать его с корнями; Апокалипсис - это прежде всего книга надежды, пророчество о вос­кресении мертвых, о возрождении земли из мусор­ной ямы цивилизации, где кровь смешана с гря­зью, и о возвращении космоса к его первозданной красоте. Духовная красота - отблеск Святой Тро­ицы в Его творениях, светозарная тень Божества, упавшая на землю. Духовная красота - это тайна будущего века, слава святых, смысл самого миро­здания и содержание вечной жизни.
Митрополит Димитрий (Иашвили)
Но есть еще другая - душевная красота. Это - благородство человече­ской души, подобное цветку, выросшему на стебле многовековых традиций; это - великодушие и со­страдание, чувство чести, верность слову, стремле­ние к нравственной чисто­те. Эту душевную красоту мы иногда называем лич­ным обаянием человека.
Здесь душа как бы пересекается с духом. Когда душа получает импульсы от ду­ха и чувствует себя христианкой, то ее силы, деформированные грехом, становятся гармоничными, словно струны духа, и ее красота кажется песней, чарующей слух. При отлучении души от духа нрав­ственность в первое время еще существует как привычка, а затем она оскудевает, точно поток, отрезанный от источника. Слово «честь» стано­вится декорацией для сцены, и душевная красота, отстраненная от духа, превращается в красивость, которой так часто обманывается мир.
В своей жизни я встретил человека, который обладал душевной красотой в высоком значении этого слова. Он дышал благородством; оно про­являлось в его словах и взгляде, в тоне его голоса в каждом его движении; в нем чувствовалась не вычурная манерность, а благородная простота души. Это митрополит Димитрий (в миру князь Давид Иашвили) 7, аристократ не только по происхождению, но и по духу. Он не был аскетом в обыч­ном понимании этого слова, но имел дар - лю­бить людей. Его доброта, душевная отзывчивость, доходящая до какой-то материнской нежности, его великодушие и умение обращаться с душой другого, как с драгоценностью, которую страшат­ся повредить неосторожным движением, его высокая сословная культура, лишенная, тем не менее, клейма сословной гордыни, создавали вок­руг него атмосферу особой теплоты, и те, кто при­ходил в его дом, словно становились членами его семьи. Он был хорошо образован, но интел­лигентность и интеллектуальность не подавляли в нем жизни сердца. Он писал не только богослов­ские статьи, некоторые из которых, как, напри­мер, «Ответ профессору Кекелидзе», представ­ляли собой апологию христианства; в молодости он сочинял стихотворения и драмы, которые по­лучили высокую оценку в литературных кругах, но не могли быть опубликованы, так как их ав­тор стал духовным лицом.

К. С. Кекелидзе (+1962) - исследователь памятников древнегрузинской церковной письменности, один из осно­вателей Тбилисского университета. Его главный научный труд - «Грузинские литургические памятники в отечествен­ных книгохранилищах и их научное значение» (Тифлис, 1908).

Он был одним из луч­ших грузинских проповедников; речь его отли­чалась чистотой и изяществом языка. И вместе с тем он был по-детски наивен. Он не предпола­гал в других людях зла, поэтому его часто обма­нывали и злоупотребляли его доверчивостью. Кажется странным, что человек, обладающий глубоким умом, занимающийся литературным творчеством, следовательно, знакомый с психо­логией, в том числе с психологией греха, не по­нимал и не верил, что его собеседник может лгать, смотря ему в глаза. И здесь - опять психологи­ческий парадокс: человек, составляя свое пред­ставление о другом, моделирует в нем себя, ста­вит себя на его место и затем анализирует, как тот (а на самом деле - он сам) может поступить в данной ситуации. Поэтому благородному чело­веку трудно предположить подлость в другом, и даже когда он видит явный обман, который ста­вит его под удар, то старается объяснить это ка­ким-то недоразумением. Я никогда не слышал от митрополита Димитрия грубого слова, раздра­женного или нетерпеливого тона. У него была постоянная готовность нести тяготы другого. Когда ему в монашестве дали имя Димитрий в честь мученика царя Димитрия Самопожертвователя, он сказал: «Как бы я хотел быть на его месте, что­бы отдать жизнь за свой народ».

Когда монгольский хан Аргун с большим войском под­ступил к границам Грузии, царь Димитрий сам прибыл в стан еприятеля и в ответ на предложенный ему выбор - смерть [ли разорение Иверии - пожертвовал жизнью ради спасе­ния своего народа. Он был казнен. После мученической кон­чины святого затмилось солнце, и монголы в страхе бежали от границ Грузии. Память святого Димитрия Самопожертвователя (+1269) совершается 12/25 марта.

Еще была в нем одна черта, редкая в наше вре­мя: он старался никого не осудить, как будто боялся причинить боль человеку даже словом на расстоянии. Низкие люди легко и охотно осуждают других чаще всего потому, что подсознательно хотят создать черный фон, на котором грязнова­тый цвет их собственного лица казался бы свет­лее; такие люди обличают чужие пороки якобы во имя правды, но на самом деле для того, чтобы их куцая нравственность и гнилая жизнь каза­лись более порядочными. Это самозащита кара­катицы, которая выпускает черную жидкость, чтобы спрятаться в ней. Одно из свойств благо­родной души - стараться во всех случаях сохра­нить честь другого имени, как мужество воина - покрыть в бою собрата и даже раненого врага сво­им щитом.
Митрополит Димитрий, еще будучи священ­ником, рано овдовел, но по своей глубокой порядочности не хотел, чтобы какая-нибудь женщи­на, прислуживая ему, находилась в его доме и тем вызвала нарекание в народе. Тогда дочь владыки Димитрия решилась на христианский подвиг: она не стала выходить замуж, не создала своей семьи, а посвятила жизнь служению своему отцу.
Двери дома митрополита Димитрия, как две­ри его сердца, были открыты для всех. Каждый уходил от него утешенным не только его слова­ми, но еще сознанием того, что в мире не до кон­ца оскудела та сила, которая называется любо­вью, а в любви нуждается каждая человеческая душа, какой бы она ни была, как растение - в сол­нечном тепле. За свою доверчивость митрополит Димитрий часто получал удары; но казалось, что его глубокой потребностью было отводить уда­ры от других и принимать их на себя. Часто люди отплачивали ему черной неблагодарностью, но он как будто не замечал этого и продолжал относить­ся к ним с прежней любовью.
Помню, когда я был еще ребенком, родители повели меня в картинную галерею. Я жадно смотрел на картины старинных мастеров, где были изображены рыцари, князья и седовласые старцы. На лицах их была печать душевного величия. Как я жалел, что этих людей уже нет на свете! Когда теперь я вспоминаю митрополита Димит­рия, то мне кажется, что один из этих старинных портретов ожил, он сошел с полотна и стоит пе­редо мной. Я видел в лице митрополита Димит­рия духовного рыцаря и еще то, что неизъясни­мо дорого мне: старую уходящую Грузию.
МТАЦМИНДА
В окрестностях Тбилиси есть гора, которая но­сит такое же название, как гора Афон,- «Свя­тая Гора», по-грузински Мтацминда; у нее есть еще другое название - «Гора преподобного Давида». Там в течение нескольких лет жил ученик второ­го после святой Нины апостола Грузии, сирийского подвижника преподобного Иоанна, который по благословению Божией Матери пришел из Ан-тиохии в Иверию, чтобы проповедовать христи­анство и учредить монашескую жизнь по уставу ;и образцу антиохийских обителей.
Преподобный Давид Гареджийский выбрал для своих подвигов расположенную на западе от Тбилиси гору и вел полузатворническую жизнь в пещере на крутом склоне. Шесть дней он молился в своей келий, а по четвергам спускался вниз в город. Там он проповедовал Евангелие, утверж­дал в вере христиан и убеждал обратиться ко Хрис­ту язычников-огнепоклонников, которых было много в Тбилиси, особенно среди торговцев и ре­месленников.
В Тбилиси есть изогнутая, как древо лука, ули­ца, которую называют тропой преподобного Да вида. Менялся лик города, строились дома, но на про­тяжении веков тропа преподобного Давида, про­ходящая дугой между зданиями, оставалась не­прикосновенной. Я помню, в годы моей молодости эту улицу покрыли асфальтом, и неожиданно на нем появилась трещина, похожая на ручеек; она как будто указывала на то место, где проходил преподобный Давид, спускаясь с горы и возвра­щаясь в свою келию. По четвергам много бого­мольцев поднималось на Мтацминда. Они гово­рили: «При своей жизни преподобный сходил с го­ры к народу, а теперь мы поднимаемся к нему». Пещера была расположена на выступе скалы, представляющей собой большую ровную площад­ку. Внизу расстилался город. Он лежал в ложби­не, окруженной с трех сторон горами. Дома под­нимались по склонам, подобно террасам, и город напоминал кубок с искрящимся и пенящимся ви­ном, которое переливается через края. Посреди города протекала река, разделяя его на две части. При свете солнца она казалась выкованной из се­ребра, а в пасмурные дни ее вода темнела и стано­вилась похожей на цвет морских волн.
За городом у дороги, ведущей к пещере препо­добного Давида, стоял домик, в котором жил старый священник по имени Михаил, восьмидесяти­летний старец. Каждый четверг по утрам он вы­ходил из своего дома и садился у дороги на скамью. Он уже был не в силах подняться по тропе в гору. Богомольцы подходили под его благословение. Этот старец с широкой седой бородой и белыми волосами, падающими на плечи, как грива льва, казался современником преподобного Давида, его келейником, открывавшим дверь в жилище своего духовного отца. Он любил повторять: «Побеждай зло добром» и: «Иди по дороге, какой бы длинной она ни была; не иди напрямик, как бы близко тебе ни казалось». Однажды он подозвал меня и ска­зал: «Я хочу рассказать тебе об одном событии в моей жизни, может быть, это пригодится тебе. Я жил в деревне вместе с матерью. У меня рано умер отец, и я остался единственным мужчиной в доме. С хозяйством я справлялся хорошо, я любил тру­диться, и когда работал в поле, пел песни. На меня заглядывались девушки из села, но я не знал, как сложатся их отношения с моей матерью, и не торопился жениться. Но мать вдруг стала настаи­вать, чтобы я поехал учиться. Я очень любил свою мать и боялся оставить ее одну. Однако она убеж­дала меня, чтобы я поехал в город и поступил в учи­лище, уверяя, что она еще может справляться с по­левыми работами, а в случае необходимости соседи помогут ей. Я уехал. И вот однажды ко мне приходит наш односельчанин и рассказывает, что сосед стал обижать мою мать, хозяйничает в ее винограднике, как в своем собственном саду, а не­давно нанес ей тяжелое оскорбление. Посетитель сказал: "Я знаю, что ты расквитаешься с этим не­годяем, только прошу, не убивай его, подумай о своей матери, которая останется без помощника". Я сказал: "Хорошо, я приеду и разберусь на мес­те". Вернувшись домой, я сказал матери: "Приго­товь угощение, поставь лучшее, что у нас есть, на стол",- а затем пошел в дом к этому человеку. Он хотел спрятаться, но не успел, так как я вошел в его комнату неожиданно. Поздоровавшись, я ска­зал ему: "Иди за мной"; он пошел, думая, что я со­бираюсь избить его, но я привел его в свой дом, где было приготовлено угощение, посадил на са­мое почетное место и стал обращаться с ним, как со своим другом. Он не понимал, что происходит, но потом вдруг встал из-за стола, подошел к моей матери, опустился на колени и сказал: "Я обидел тебя, прости меня, с этих пор считай меня своим сыном". И действительно, этот человек стал помогать моей матери так, как будто он был моим братом».
Как-то я спросил протоиерея Михаила, что значит «Иди по дороге, какой бы длинной она ни была». Он ответил: «Зачем далеко ходить за при­мером? Ты видишь, дорога, поднимаясь в горы, делает петли; что будет, если ты решишься идти напрямик?». Я ответил: «Я сорвусь и упаду в овраг». Отец Михаил сказал: «Да. Эту поговорку я слышал от своего деда: "Иди по дороге, какой бы длинной она ни была; не иди напрямик, как бы близко тебе ни казалось". Когда я поступил в учи­лище, было революционное время. Даже ученики, изучавшие Закон Божий, верили, что революция принесет людям счастье. А я знал, что они сошли с дороги и идут напрямик с закрытыми глазами, и это кончится большим горем для всего народа. Я никогда не участвовал в политических сходках. Когда меня спрашивали, в какой я партии, кому я сочувствую, то я молчал, не отвечая ни слова. На­род сошел с дороги, которую проложили наши отцы,- и куда он попал? Те, кто строит дороги, вначале изучают местность, проверяют твердость почвы, осматривают каждый камень. Дорога мо­жет быть испорченной, размытой дождями, но все-таки лучше идти по ней, чем напрямик, не зная куда. Среди наших учителей и начальников были разные люди. Попадались несправедливые и злые, но я считал, что должен подчиняться им. После революции я уехал в свою деревню и жил там как простой крестьянин. Мне, как грамотному чело­веку, предлагали разные посты, но я отказывался от них и, несмотря на уговоры, не вступал в партию. Все мои односельчане, которые спешили при но­вом правительстве выдвинуться и получить власть, хотя бы маленькую, как председатель сельсовета или колхоза, окончили жизнь плохо: большинство из них были осуждены и высланы, никто обратно не вернулся. Пришло время, стали открывать цер­кви. Я поступил старостой в храм, продавал свечи и помогал священнику. Через несколько лет меня вызвал Патриарх Калистрат и сказал, чтобы я го­товился к рукоположению. Церковь стала моей дорогой, с которой я не сходил. Я старался как можно чаще служить Литургию. Диакон был только у Патриарха, и священники на приходах сами прочитывали все молитвы, а когда служил архи­ерей, то один из священников заменял диакона. Случалось, что священник служил за певчего и пономаря, разжигал кадило, выходил из алтаря для чтения часов и других молитв и сам после про­шений и ектений пел "Упало шегвицкале". Но мне нравилось самому вычитывать все молитвы и петь. Для меня Литургия была прекрасней всего на све­те. В молодости я увлекался поэмой "Вепхисткаосани" и много глав знал наизусть,- но какое сравнение может быть между ней и Литургией, как между свечой и солнцем?

Господи, помилуй (груз.).
«Витязь в тигровой шкуре» (груз.), поэма Шота Рус­тавели.


Я понял, что богослужение есть дорога, которую проложили святые отцы на Небо. Как несчастны те люди, которые не посещают храм и тем самым лишают себя церков­ных молитв! Затем меня постигла тяжелая болезнь глаз: мне стало трудно читать молитвослов и дру­гие церковные книги, но больше всего меня вол­новало то, что при богослужении я могу нечаянно уронить частицу Тела Христова или пролить Свя­тую Кровь. Патриарх Калистрат не хотел отпускать меня, а убеждал лечиться, но зрение мое ухуд­шалось, и я вынужден был уйти на покой. Я со­старился. Мне трудно часто посещать храм, но мне отрадно, что я могу выходить по четвергам из дома на дорогу и видеть, как люди идут молиться к пре­подобному Давиду. И я тоже мысленно молюсь, чтобы преподобный Давид исполнил прошение каждого из них».
На прощание он сказал мне: «Никогда не вме­шивайся в политику, даже не говори о ней; христианину нужна только Церковь. Цари и правите­ли меняются, а Господь один и Тот же».
Около пещеры Давида некогда стоял древний храм. В течение нескольких веков там был монас­тырь, где некоторые из грузинских царей окончи­ли свою жизнь. Храм обветшал. К началу XX века его разобрали и решили построить на этом месте новую, более обширную церковь. Тогда к пещере преподобного вела только лишь узкая тропинка. Трудно было поднимать строительный материал в гору, но помог народ. Кирпичи и камни сложили у подножия горы; по четвергам каждый из бого­мольцев брал с собой несколько кирпичей и под­нимался с ними на гору. Вскоре необходимый для постройки материал был доставлен на место. Труд сотен людей был вложен в этот храм. В Средние века, когда в Грузии строились церкви и часовни в горах, по склону горы двумя рядами располага­лось войско, и камни для храма передавались во­инами из руки в руку. Теперь человеку было бы немыслимо поднять такие тяжелые плиты.
Около храма преподобного Давида было клад­бище, где хоронили монахов. Затем незадолго до революции там стали хоронить «выдающихся дея­телей»: кладбище было названо пантеоном - зловещим «храмом всех богов». После революции, как бы в насмешку над святыней, около храма по­явились новые могилы революционеров - людей, бросивших вызов Богу, людей, одной из целей ко­торых было уничтожение христианства. Поджи­гателей храмов хоронили около храма, как преступников около их жертвы. Затем место прежне­го монастыря было буквально оккупировано певцами, артистами и танцорами - людьми, в боль­шинстве своем чуждыми Церкви; они не ходили в храм при жизни, а теперь их почему-то принес­ли сюда, в чужой дом. Если прочитать надписи на могилах, то покажется, что у стен храма располо­жился театр. К тому же взор верующих оскорбляет­ся изображением нагих тел на некоторых памятни­ках. В общем, люди культуры поступали с насле­дием преподобного Давида весьма некультурно.
В одном патерике повествуется о том, как бо­гатого человека похоронили недалеко от гробницы святого мученика, думая, что мученик отмо­лит его грехи. Но произошло другое: из земли ста­ли доноситься стоны, как будто несчастный мертвец кричал от боли, и сама земля колебалась, словно желая выкинуть из своих недр гроб нечестивого богача; святой гнал его с этого места. В жиз­ни святителя Гавриила, епископа Имеретинского, причисленного к лику святых, был такой случай.

Память святителя Гавриила (Кикодзе; +1896) совер­шается 13/26 декабря.

В собор для отпевания принесли умершего князя, человека безбожного и развратного. Епископ Гав­риил встал на паперти и, повелев положить гроб у ступени, сказал, обращаясь к покойнику: «Зачем ты пришел сюда, ведь при своей жизни ты ни разу не переступил порога храма, что тебе нужно здесь? Теперь уже поздно, ступай, откуда пришел»,- и отказался впустить гроб с покойником в храм.
Слепые люди, думая воздать честь своим та­ким же слепым кумирам, принесли их к пещере святого Давида, не понимая, что только усугубля­ют мучения этих по большей части безбожных людей, что благодать - это огонь, который жжет дерзких и недостойных. Поэтому Дух Святой, схо­дящий с Небес во время Литургии, благословля­ет только немногие могилы, а опаляет тех, кто ле­жит на том месте, где несколько веков назад почи­вали кости подвижников. Лучше было бы для этих людей устроить кладбище подальше от святыни. Пусть их гробницы будут окружены заботой и памятью их учеников и почитателей; если они имеют заслуги перед народом, пусть будет им ока­зана гражданская честь, но в самом погребении их около храма звучат какие-то лживые ноты.
Храм никогда не ограничивался одними сте­нами. Ему принадлежала земля и площадь вокруг того, что называлось двором храма. По церковным правилам то, что когда-либо принадлежало церкви, не может быть отнято у нее, в противном случае это будет продолжающимся насилием, преступлени­ем. Монастырь, построенный грузинскими царями, должен быть возобновлен.
Преподобный Давид вместе с мучеником Або считается покровителем Тбилиси. Мтацминда не только связана с историей Тбилиси, с ее минув­шими веками; почитание храма и пещеры преподобного Давида - это благословение столицы Кав­каза, это ее защита в грядущих испытаниях.
Святой Або, мученик Тбилисский (у790) - юноша-мусульманин, переселившийся из Багдада в Картли и при­нявший христианство. Он не пошел на уговоры мусульман вернуться в ислам, был заключен арабами в темницу и каз­нен через усекновение главы. Тело святого было сожжено, а прах брошен в реку Мтквари (Куру). Память его совершает­ся 8/21 января.
На западе от Иерусалима возвышалась гора Сион, что значит «сторожевая башня». Сколько вдохновенных слов посвятил Сиону псалмопевец Давид! Его сердце трепетало, как струны псалти­ри, от одного слова - «Сион». Мтацминда, подоб­но Сиону, стоит, как крепостная стена, на западе Тбилиси. Запад - символ мрака и области тем­ных сил. Как духовная стена, защищают город от невидимых врагов молитвы преподобного Дави­да и святых, подвизавшихся на этой горе.
ЗАЛОГ ВЕЧНОЙ РАДОСТИ
Одним из первых храмов, которые я начал по­сещать в своей юности, был храм Святой Трои­цы, расположенный в центре Тбилиси, в неболь­шом переулке между главными магистралями. Этот тихий уголок казался островком между дву­мя потоками реки. Я слышал, что Троицкий храм был построен в конце XVIII столетия во времена последних грузинских царей. Ктитором и строи­телем его был грузинский дворянин по имени Петр, служивший в войсках царя Ираклия. Он нес тяжелую пограничную службу, состоявшую из не­прерывного ряда сражений и стычек. Особенную опасность в то время представляли набеги лезгин. По ночам, маленькими группами, по горным тро­пам лезгины незаметно проникали в Грузию, как вода просачивается через щели, собирались в услов­ленном месте и нападали на мирных жителей, за­хватывали их в плен и продавали на невольничь­их рынках. «Перевалочным пунктом» служил Ахалцихский пашалык, которым управлял намест­ник турецкого султана - паша, похожий на рим­ского прокуратора. Оттуда пленников переправ­ляли в Стамбул, Багдад и другие города Востока. Лезгины выслеживали земледельцев, работающих в поле купцов, везущих товары, путников, идущих одного села в другое. Часто несколько банд, соединившись друг с другом в большой отряд, окружали деревни, грабили их, а жителей уводи­ли как свою добычу. Если раньше кавказские горы были похожи на крепостные стены, защищавшие Грузию от хазар и скифов, то теперь они казались черной грозовой тучей, нависшей над Грузией, или страной, где обитают драконы. Когда-то дремучие леса, окружавшие Тбилиси, делали город похожим на цветущий оазис или на огромную чашу из изум­руда, а затем сами грузинские цари приказали вырубить и выкорчевать леса, чтобы в них не мог­ли прятаться шайки разбойников, ночами нападав­ших на окраины города. Пограничные отряды представляли собой передовые ряды войска на поле боя, только там не было ни линии фронта, ни объявления о начале сражений. В каждую минуту дня и ночи мог послышаться сигнал о приближе­нии врага, и они принимали на себя первые уда­ры. Эти люди были похожи на живую стену, кото­рая защищала Грузию. Часто приходилось им ус­тремляться по следам врагов, чтобы настигнуть похитителей и отбить у них пленников.
Строитель Троицкого храма написал в завеща­нии, что во время боев он убил своей рукой более ста человек, и хотя он исполнял свой долг, но про­лил много человеческой крови и решил постро­ить на свои средства храм, в котором молились бы о нем и о его детях.
Храм Святой Троицы был небольшой, но свет­лый и какой-то уютный. Там образовался свой приход, вроде общины. Это было во время гоне­ний, когда с христианством боролись ложью, клеветой и скрытыми преследованиями. Тех, кто по­сещал храм, исключали из высших учебных заведений, снимали с работы, для них был закрыт путь к продвижению по службе. И в то же время эти преследования и психологический террор были как бы фильтром для Церкви - фильтром, который отсеивал ложных христиан, тех, кто не решал­ся и не мог пройти через огонь испытаний. Прихо­жан в храмах было мало, но они любили друг дру­га, как члены одной семьи; они чувствовали себя духовно родными - так сближаются люди, плы­вущие на одном корабле во время бури. Тогда было трудно найти Евангелие или молитвослов. Мно­гие переписывали эти священные книги от руки. Приобрести Библию считалось великим счастьем. Я помню, как один человек принес в церковь не­сколько исписанных тетрадей и подарил их мне. Это были четыре Евангелия, переписанные на гру­зинском языке; Евангелие от Иоанна осталось не­законченным. Этот человек рассказал мне, что его жена болела неизлечимым недугом - у нее был рак. Тяжело страдая, она переписывала Евангелия и в этом находила утешение и радость. Она уми­рала спокойно, с молитвой. Смерть прервала ее труд, и последние главы Евангелия от Иоанна ос­тались недописанными. Это были тяжелые годы, но все-таки я вспоминаю о них как о чем-то доро­гом и светлом.
Я помню то время, когда к древним монасты­рям вели чуть заметные тропинки, поросшие травой; когда святыни, омытые молитвенными сле­зами и кровью мучеников, не выставлялись напо­каз полуголым туристам; когда святыни Грузии были похожи на целомудренную девушку в бедном одеянии, которая скрывает свое лицо от мира.
Я помню развалины древних церквей, точно спря­танных среди гор, где само безмолвие кажется про­низанным молитвами тех, кто жил и умер на этом месте. Эти священные камни в пустыне дороже, чем украшения из золота и парчи.
Настоятелем Свято-Троицкого храма был про­тоиерей Мелхиседек Хелидзе, отличавшийся про­поведническим даром. В прошлом он окончил Казанскую Духовную Академию, но не принял сана, а работал учителем в Кутаиси. В 40-х годах его сняли с работы, потому что он отказывался участвовать в обязательной в то время антирели­гиозной пропаганде. Он вспоминал, как его вызвали в райком и сказали: «Мелхи, ты владеешь словом и пером, мы уважаем тебя, но ходят слухи, что ты веришь в Бога, поэтому ты должен высту­пить в печати с разоблачением религии, чтобы ре­абилитировать себя, иначе мы не сможем работать вместе». Хелидзе ответил: «Сколько времени вы мучили меня и себя, стесняясь прямо сказать об этом! Что плохого мне сделал Бог, чтобы мне бо­роться с Ним? И как мне бороться? - Взять ка­мень и бросить в небо? Я не Дон Кихот, чтобы со­вершать такие поступки».
Скоро Хелидзе получил приказ об увольнении без права работать в системе образования. Он не­однократно пытался найти какую-нибудь работу, чтобы содержать свою семью. Ему отказывали под различными предлогами, или, если и принимали куда-нибудь на службу, то через несколько недель без всякой причины увольняли, как будто он по­лучил «волчий билет». Казалось, что чугунный каток катился за ним повсюду по пятам, чтобы настигнуть и раздавить его. Он остался без средств к существованию. Брат, занимавший высокий пост, отказался видеть его. От истощения умер его мало­летний ребенок; жена заболела туберкулезом и вско­ре тоже скончалась. Уже после войны, в 40-х годах, Католикос-Патриарх Калистрат предложил ему принять священный сан.
Когда он говорил проповедь, в храме стояла тишина, люди слушали, затаив дыхание. Он проповедовал на грузинском и русском языках. Хотя его проповеди по своему уровню предназначались для академической среды, их понимал и простой народ. Тогда я убедился в том, что высокое слово одинаково трогает сердца людей независимо от их образования, так как чувство красоты присуще самой человеческой душе.
Впоследствии, когда протоиерей Мелхиседек был настоятелем Бодбийского храма святого Георгия, я некоторое время служил там вторым свя­щенником. Однажды к отцу Мелхиседеку пришел знакомый ему человек, вернее, его привели к нему, так как этот человек был почти слепым. В свое время он работал начальником кутаисской мили­ции и преследовал Хелидзе и его семью. Он с ка­кой-то фанатической злобой относился к религии. В 50-х годах его сняли за должностное преступле­ние, и он, как в свое время Хелидзе, не мог найти себе работу. Затем он устроился через Комитет охраны памятников сторожем в Зедазенском мо­настыре и развлекался тем, что поставил портрет Сталина на том месте, где раньше висела икона, и "поди, заходя в его сторожку, крестились на портрет «вождя народа», прежде чем разбирали, что висит в полутемном углу. Это смешило его; он го­ворил: «Теперь вы уже не христиане, а сталинцы». Я помню, как был в Зедазенском монастыре со своим крестным отцом. Он, увидев портрет генсека в рамке от иконы, вышел из комнаты, плюнул на землю и сказал: «Написано, что будет мерзость запустения в святом месте». Прошло время, и теперь этот человек, полуслепой старик, захотел увидеть своего «идейного врага» протоиерея Мелхиседека Хелидзе. Тот, узнав, кто перед ним, встре­тил его, как родного, обнял и пригласил к севе. Они долго о чем-то разговаривали друг с другом. Пос­ле этого гость уехал. Больше я его не видел. О бе­седе с ним протоиерей Мелхиседек не рассказал мне, вернее, он сказал уклончиво: «Мы вспомина­ли старые времена».

См.: Дан.9,27; 11,31; Мф.24,15; Мк.13,14.


Одно время в Троицком храме продавала све­чи монахиня Евфимия, родственница митрополи­та Романоза (Петриашвили). У этой монахини был тяжелый недуг: она родилась горбатой. Когда она сидела за свечным столом, то казалось, что горб ее поднят выше головы; когда ей надо было пройти от притвора до алтаря, чтобы вызвать свя­щенника, она шла сгорбившись, сильно прихрамы­вая; казалось, что она идет не по ровному иолу, а поднимается по крутому склону горы, не зная, на что опереться, когда из-под ног вырываются кам­ни и осыпается щебень. Из-за горба голова ее была всегда опущена и как бы втиснута между плеч. Человек, увидев ее, мог подумать: «Какое несчаст­ное существо, зачем ей дана жизнь, как она мо­жет примириться с такой судьбой, какую горечь она испытывает, когда видит играющих детей, ведь в детстве она была скована своим недугом, как це­пью, и отлучена болезнью от своих сверстниц; как ей должно быть тяжело, когда в церкви на нее смотрят с состраданием, смешанным с каким-то страхом?». В Евангелии написано, как ученики спросили Господа: Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? - а Господь ответил: Это для того, чтобы на нем явилась слава Божия.

СР.: Ип.9,1-3.


Гос­подь совершил чудо - слепорожденный прозрел. И мне казалось, что я своими глазами тоже вижу чудо: эта больная, горбатенькая монахиня была счастливой; радость сияла на ее лице, ее глаза были необычайно кроткими, как будто она, как малень­кий ребенок, не думала или забывала о своей бо­лезни. Она смотрела на человека как-то особенно доверчиво. Я в детстве слышал, что горбуны обыч­но бывают злы и коварны, как будто они мстят людям за свое уродство, но среди них есть люди, отличающиеся смирением и добротой, которую они вынесли из пламени своей болезни или нашли, как драгоценный камень, на дне чаши с горьким напитком. Я не помню, слышал ли когда-нибудь ее голос. Когда в храме никого не было, она, сидя в своем уголке, молча читала книгу, как я думаю, молитвослов или Псалтирь. Слепорожденный встретился с Господом на пороге храма. Прозрев, он поклонился Ему и громко прославил своего Спа­сителя. Монахиня Евфимия нашла Господа в храме, где она несла послушание, и было видно, что навсегда с Богом, что в сердце своем она непрес­танно молится Ему и благодарит Его.
Господь совершил чудо: Он не исцелил мона­хиню Евфимию, как сгорбленную женщину в синагоге или слепорожденного, просящего мило­стыни на паперти храма, но Он дал ей духовную радость - озарил невидимым светом благодати, которую ощущают дух, душа и тело человека как полноту бытия и предвестницу вечной жизни.

См.: Лк. 13, 10.


В этом не меньшее величие веры, не меньшее ми­лосердие Божие, чем если бы Он исцелил ее от мучительного недуга. Видя монахиню Евфимию, склоненную над книгой или подающую прихожа­нам свечи с едва заметной детской доверчивой улыбкой, можно было понять, почему христиане в ссылках и темницах испытывали радость, по­чему для них было высоким счастьем страдать за имя Христа.
Мир стремится к счастью. Но человек ищет его во внешнем: в богатстве, которое затем порабощает его; в телесной красоте, которая проходит, остав­ляя морщины, как шрамы времени, на лице; в высоких постах и мирской славе, которая чаще всего окружает человека завистниками и недоброжела­телями, как будто он идет по дороге, где под кам­нями прячутся змеи. Короче говоря, человек ищет счастья в этой жизни, но она постепенно тает, как горящая свеча, а душа остается пустой, если не считать горечи и разочарований. А эта монахиня, сидящая в уголке храма, имела то, что потеряно миром,- залог вечной радости в своей душе и див­ную красоту мистического света, будто луч света, просиявшего на Фаворе, прошел сквозь века и, найдя ее сердце, опочил там.
Что было бы с ней, если бы не христианская ве­ра? - Она была бы изгоем этого мира; даже родные стыдились бы показать ее своим друзьям. У многих народов рождение горбатого ребенка считалось проклятием. Некоторые матери говорят: «Если бы я знала, что у меня родится такой урод, то убила бы его еще во чреве». Даже наука и искусство не могли бы дать счастье такому человеку; в лучшем случае, учение и работа могли бы быть только от­душиной в ее мрачной жизни. Люди оглядывают­ся на горбуна на улице не только из любопытства, но с тайной тревогой: «Неужели и я мог бы родиться таким?». Обычно пораженные этим неду­гом становятся угрюмыми и озлобленными на всех. Только вера может совершить чудо. И чело­век, на которого смотрят с какой-то унизительной жалостью, в душе своей знает, что он счастливее тех, кто кружится в вихре этого мира. Я чувство­вал, что монахиня Евфимия не променяла бы свою судьбу ни на какую другую.
Во время Второго Пришествия Христа на зем­лю будет общее воскресение мертвых; тогда человек воскреснет с телом, подобным его душе, тогда тела грешников будут уродливыми, как грехи, ко­торые они совершили при жизни, а тела спасен­ных будут иметь ангелоподобный облик.
Православие - это религия богоуподобления; - мистическая жизнь - стяжание Духа Святого;
внутреннее утверждение - это интуитивное проникновение в духовный мир и таинственная
встреча дущи с Богом; ее внешнее удостоверение - люди, стяжавшие благодать, которые источают из
невидимый и в то же время явный свет.
Прошло двадцать лет. Я служил в епархии, ар­хиереем которой был митрополит Романоз (Петриашвили). Он был очень доступен и прост в обра­щении и часто рассказывал о своей жизни. Я как-то спросил его, каких подвижников он видел на своем долгом жизненном пути,- ведь до револю­ции в Грузии было много монастырей и скитов. Он ответил: «Подвижники около нас. Ты помнишь в Троицком храме свечницу, монахиню Евфимию, мою племянницу? У нее была ангельская душа». Он сказал это с таким чувством, словно говорил не об убогой монахине, скованной болезнью, а о геро­ине, которую дала миру его семья.
МОНАСТЫРЬ СВЯТОЙ ОЛЬГИ
В 50-х годах, после рукоположения в сан иеро­монаха, я был направлен священником в Ольгинский монастырь, который в то время офици­ально назывался Ольгинским поселком, а его цер­ковь была зарегистрирована как приходской храм. Монастырь располагался на уступе горы, возвы­шающейся над Мцхета с западной стороны. К нему вела узкая дорога, проходившая между скалой и обрывом в глубокий овраг, местами сужавшаяся до тропинки, на которой трудно было разойтись двум путникам. Зимой, когда дорогу засыпал снег, путь в монастырь становился опасным; обитель делалась похожей на горное селение, отрезанное от мира. По этой дороге монахини, жившие в монастыре (а среди них большинство составляли престарелые инокини), носили не только прови­зию, но и уголь, которым отапливали свои келий, а также кирпичи и цемент для ремонта.
Необычайна история этого монастыря. Б на­чале XX века мимо Мцхета проводили железную дорогу, которая должна была пройти через всю территорию Грузии - от Тбилиси до Черноморского побережья. Работами руководил опытный инженер; ему в награду власти выделили поросший густым лесом земельный участок на склоне горы, и он собирался построить там себе дачу.
Однажды, осматривая участок, инженер увидел большой металлический крест, скрытый среди деревьев и кустарника. Он решил выкопать крест, тем более что именно на этом месте думал выстроить дом. Рабочие начали рыть землю, и тут об­наружилось, что крест венчает собой купол церкви, засыпанной и как бы погребенной под землей.
Раскопки продолжались, и через несколько недель на маленькой поляне между скалой и обрывом собравшиеся жители Мцхета увидели не­большой храм, который сохранился почти без повреждений, даже двери были закрыты на засов. Кто обитал здесь, когда в храме последний раз слу­жилась Литургия, что заставило людей уйти от­сюда - оставалось тайной. В храме обнаружили небольшую икону Божией Матери, изображенной с непокрытой головой,- очевидно, очень древне­го письма. Говорят, что в пустынях есть города, погребенные в песках: жители покинули их, не выдержав борьбы с волнами песчаного моря. Так и эта церковь казалась сторожевой башней, погребенной бурями веков, но вновь выступившей в свой дозор над древней столицей Грузии.
Позднее были обнаружены свидетельства, что напротив Мцхета, на правом берегу Куры синайские монахи основали когда-то скит во имя свя­той великомученицы Екатерины. Надо сказать, что на Синае проживало много монахов-грузин как в Великой Лавре, построенной императором Юстинианом, так и в скитах и пещерных келиях, расположенных вблизи того места, где Господь вручил скрижали с десятью заповедями пророку Моисею.
Слово «синай» значит пустыня; там внимал пророк Моисей Божественному гласу, там в грозе и буре, в ослепительном блеске молний Господь явил Свое присутствие израильскому народу. Синай, как и египетские пустыни, был колыбелью монашества. Здесь еще до Рождества Христова се­лились ветхозаветные аскеты - ферапевты, прово­дившие жизнь во внутренней молитве и пении псалмов. Синай являлся одним из центров грузин­ской монашеской диаспоры еще задолго до того, как на берегу Афона возвысился, словно величествен­ный замок, Иверский монастырь. На Синае образовалась целая школа грузинских каллиграфов, пе­реписывавших книги Священного Писания и свя­тых отцов. Дошедшие до нас фолианты поражают изяществом письма: каждая страница представля­ет собой как бы картину, а миниатюры этих руко­писей по их совершенству можно сравнить с луч­шими произведениями византийского искусства. Синай - место снисхождения Божества; затем он стал местом восхождения человека к Богу. Си­най и Хорив представляли собой поселения мо­нахов. Здесь преподобный Иоанн Лествичник на основе синайских монашеских преданий составил свою бессмертную книгу «Кибе» - «Лествицу», которая для многих монахов являлась второй кни­гой после Священного Писания.
Скит в Мцхетских горах - это не только живое свидетельство духовной связи грузинского и синайского монашества, это как бы часть Синая, перенесенная в Грузию, и сам храм, построенный синай­скими монахами,- образ Неопалимой Купины, которая, воплотившись в камне, горит не сгорая...
Работы по строительству железной дороги око­ло Мцхета проходили успешно. Оставалось окон­чить тоннель в горе, который начали прорывать с двух сторон. Все расчеты были многократно про­верены, было даже высчитано время, когда два от­ряда землекопов встретятся друг с другом. Эту встречу под землей хотели отметить как праздник. Но назначенное время прошло, а стыковки все не было. У инженера появилось опасение, что он до­пустил ошибку исправить которую уже невозмож­но. Проходили минуты за минутами, казавшиеся для всех часами. И вот инженер выхватил револь­вер, приставил дуло к виску и спустил курок преж­де, чем кто-либо успел помешать ему, а через пят­надцать минут упала последняя преграда, разде­лявшая как стена землекопов. Расчет оказался совершенно правильным, только из-за твердого грунта замедлился ход работы. Это была победа, но уже посмертная, победа, не отмеченная ни праздником, ни торжеством.
Особенно потрясла эта смерть жену покойно­го, Ольгу, и она решила построить на оставшемся ей участке женский монастырь - корпус и не­сколько домов около вырытого из земли храма (вскоре невдалеке были обнаружены руины и еще одного храма - большего размера). И Ольга действительно посвятила свою жизнь созданию жен­ской обители. Она приняла монашество, а когда монастырь был построен, храм приведен в поря­док и освящен, ее избрали первой игумегшей. Она пережила революцию, годы голода и гонений. Ее погребли в храме, освященном во имя великой равноапостольной княгини Ольги. Главной святы ней его является икона Божией Матери, найден­ная при раскопках, которая почитается здесь как чудотворная. Около нее происходили знамения, Так, накануне революции, по рассказам старых монахинь, перед образом сама собой загорелась лампада, как бы в знак ободрения, чтобы предсто­ящие бури не угасили пламя веры в сердцах населъниц обители.
Игумения Ольга, несмотря на знатное проис­хождение и светскую образованность, отличалась, по словам знавших ее монахинь, детской просто­той и даже немного юродствовала, уподобляясь простушке. Она старалась посещать все церков­ные службы, но или так и не выучила церковного устава, или нарочно показывала, будто не знает его. Когда на клиросе спрашивали: «Что благословите читать, матушка?» - то она, указывая на кни­гу, отвечала: «Читайте от сих до сих». До револю­ции мать Ольгу посещали важные чиновники и генералы, считавшие своим долгом утешить ее, но видели в ней не скорбящую вдову, а монахиню, сияющую внутренней духовной радостью и любовью, и, возвратившись, говорили, что скорее она утешила их, чем они ее. По кончине схиигумении Ольги могила ее стала как бы местом ее незримо­го присутствия. В искушениях и горестях насту­пившего страшного времени монахини часто пла­кали у могилы своей игумений, прося ее молитв. Сюда приходили те, кто знал мать Ольгу при жизни приходили, как и прежде, не одни, а со своими постоянными спутниками - скорбями, и уходили облегченными, словно часть скорбен остава­лась у ее могилы.
В 20-х годах XX столетия был закрыт и раз­граблен женский Мамкодский монастырь во имя святого великомученика Георгия.

Свято-Георгиевский общежительный монастырь близ деревни Мамкода, недалеко от Тбилиси; учрежден в 1903 го­ду на основе Георгиевского скита, приписанного к Бодбийскому женскому монастырю.

Монахини ока­зались бесприютными странницами в этом чуж­дом для них, страшном мире. Даже родные боя­лись принять монаха в свой дом и дать ему приют в наступившее кровавое время. Люди были совер­шенно бесправны. Злодеяния террористов минув­ших веков казались детской игрой перед террором государственной машины. По малейшему подозре­нию людей арестовывали, и редко кто возвращал­ся назад. Большинство бесследно исчезало в лаге­рях или общих могилах.
Монастырь святой Ольги Монастырь святой Ольги
Над изгнанными монахами осуществлялся негласный, но постоянный надзор, чтобы выявить людей, сочувствующих им. Поэтому перед таки­ми изгнанниками часто даже родные брат или сестра захлопывали двери своего дома. Неизвестно, где им было лучше: в ссылке или в миру. Атеистическая власть поставила священников и монахов в положение прокаженных, к которым нельзя было приблизиться без опасности для жизни. Любое уголовное преступление прощалось скорее, чем вера в Бога. Человек мог дружить с бандита­ми, проводить время с ворами без всяких нежела­тельных для себя последствий, но, решившись принять в своем доме священника или монаха, он рисковал лишиться работы и куска хлеба. И уж во всяком случае, имя его было бы занесено в чер­ный список «неблагонадежных», который имелся в спецотделах всех учреждений, организаций и ин­ститутов. На каждом производстве был кабинет, где сотрудники занимались обработкой материа­лов слежки за каждым служащим и рабочим. Куда бы человек ни поступал или ни переезжал, эти ма­териалы следовали за ним - из спецотдела в спец­отдел.
И все же находились люди, которые прояв­ляли христианское мужество и делились чем могли с теми, кто был приговорен к уничтоже­нию этой видимой и невидимой властью. Своего апофеоза гонения на верующих достигли в 36-37-м годах. Затем их интенсивность, казалось, несколько уменьшилась, но лишь по одной при­чине: уже некого было уничтожать. Однако и тогда каким-то чудом еще оставались небольшие эощины монахов, как после жатвы остаются еще колосья на поле. В числе таких общин были и Цхетская Ольгинская обитель, и Самтаврский онастырь святой равноапостольной Нины.
Монахинь из них то изгоняли, то разрешали им воз­вратиться снова.
Несколько сестер из Мамкодского монастыря поселились в Ольгинском монастыре, где их приняла схиигумения Ольга. Среди них находилась монахиня Ангелина (Кудимова), которую родите­ли привели в обитель еще одиннадцатилетним ре­бенком (не могу сказать, по какой причине). Она так и осталась там жить, а достигнув необходимо­го для монашества возраста, приняла постриг. Впоследствии она стала игуменией Ольгинского монастыря и много сделала для его восстановле­ния в послевоенные годы. Можно сказать, что вся ее жизнь прошла за оградой двух монастырей: Мамкодского монастыря святого Победоносца Георгия и затем Мцхетского монастыря святой равноапостольной княгини Ольги. Она пережила страшное время гонений, и поэтому я дерзну ска­зать, что семьдесят лет ее монашества, может быть, будут зачтены как семь столетий подвижнических трудов.
Слева направо: архимандрит Парфепий (Апциаури), игумения Ангелина (Кудимова), иеромонах Рафаил (Карелин) Слева направо: архимандрит Парфепий (Апциаури), игумения Ангелина (Кудимова), иеромонах Рафаил (Карелин)
Когда меня рукоположили во иеромонахи, то отправили в Ольгинский монастырь для изучения церковного устава и практического богослужения. (В те годы в Грузии еще не были открыты семина­рии, и подготовка священников проходила в са­мом храме.) Встретившая меня здесь игумения во все время моего пребывания в обители относилась ко мне с материнской любовью и заботой. Жаль, что понять и оценить подобное отношение удает­ся порой лишь по прошествии многих лет...
В молодости мать Ангелина была уставщицей на клиросе и прекрасно знала богослужебный устав - эту сложнейшую науку о порядке и соедине­нии храмовых служб, сочетание которых постоянно меняется. Она часто стояла не на игуменском песте, а на клиросе вместе с певчими перед раскрытыми книгами и, как помню, казалась мне лоцманом, который проводит корабль между камнями и скалами, уверенным взглядом определяя путь. В первое время она не только подсказывала мне, какие молитвы следует читать и какие священно­действия нужно производить, но нередко во время каждения водила меня по храму за руку и показы­вала, перед какой иконой надо остановиться, как произвести каждение и тому подобное. Известно, что даже священники, уже окончившие семинарию и академию и изучившие литургику, приступая вна­чале к самостоятельному служению, часто теряют­ся. Но с матушкой я чувствовал себя, как путник с надежным проводником в лесу или в горах.
Мать-игумения неизменно присутствовала на всех храмовых службах, кроме немногих случаев, когда она уезжала из монастыря по делам. Эти службы были продолжительны, никаких сокращений не допускалось; на повечерии вычитывались положенные каноны, после Литургии или обедницы читались два акафиста. Акафисты читали мо­нахини по очереди; если кто-либо отсутствовал по болезни или находился на послушании, то акафист читала сама игумения.
В послевоенное время идеологи атеизма изме­нили свои методы: кровавые гонения, геноцид по отношению к верующим сменились более осторож­ными (хотя и не менее коварными) способами борьбы. Внешнее ослабление притеснений способство­вало посещению монастырей паломниками.
Среди местного населения мать Ангелина пользовалась уважением. Она обладала каким-то особенным даром говорить с собеседником на его языке, будь то ученый, простой крестьянин или рабочий. Во время войны в монастырский корпус вселили несколько курдских семей. Матушка сумела завоевать уважение и у этих людей, язычни­ков-солнцепоклонников, и они, вопреки намерени­ям властей, которые специально поселили их в мо­настыре, не только не обижали монахинь, но и выказывали матушке-игумений всяческое почте­ние и даже целовали ей руку, как своим шейхам. Но все-таки это соседство было для монахинь тя­желым испытанием, поскольку шум и детский плач не могли не мешать их безмолвию и молитве.
После войны мать-игумения получила тайное пожертвование для того, чтобы иметь возможность предоставить курдам площадь для жилья в другом месте. Те, видимо, понимали неуместность своего пребывания в женской обители и потому согласились оставить монастырь. Получив для покупки жилища нужную сумму, они выехали из обители; при этом некоторые из них - женщины, тайно принявшие Крещение,- прощаясь с игуменией, плакали, как бы расставаясь со своей род­ной матерью.
Благочинным Ольгинского монастыря в то время был архимандрит Зиновий (Мажуга), впоследствии митрополит Тетрицкаройский, подвиж­ник и делатель Иисусовой молитвы. Ежегодно перед Великим постом на Масленой неделе в Ольгинский монастырь приходил Католикос-Патриарх Мелхиседек (Пхаладзе). Часто обитель посе­щал и митрополит, будущий Католикос-Патриарх, Ефрем (Сидамонидзе), племянник другого Католикоса-Патриарха Леонида (Окропиридзе) 8, который умер в 1921 году, через два года после своей интронизации при загадочных обстоятельствах (некоторые подозревали, что смерть его была на­сильственной). С митрополитом Ефремом игуме-нию Ангелину связывали десятилетия духовной дружбы и взаимопомощи. Владыка беседовал с сестрами обители. В годы гонений ему пришлось пережить все тяготы скитаний и ужасы лагерей. Он рассказывал сестрам о своей жизни, а когда видел кого-либо из них печальной или унылой, то старался ободрить шуткой.
В конце жизни игумения Ангелина тяжело за­болела. Ее разбил паралич, она уже не могла ходить, но ее на коляске возили в храм, где она слу­шала службу. Дал ей схиму, а затем похоронил ее Католикос-Патриарх Ефрем. Могила игумений Ангелины находится у западной стены храма.
Собор Светицховели
Ольгинский монастырь расположен между гор, и большую часть года он скрыт от солнечных лу­чей. Человеку, попадающему туда, кажется, что он - в ущелье, где царят тишина и полумрак. Вни­зу, под монастырем, струится источник чистой гор­ной воды; чудный вид на город открывается с пло­щадки горы. С запада Мцхета окаймляет река под названием Мтквари (а у греческих историков - Кура,- возможно, от слова «кир», то есть «господ­ствующий»,- самая большая река в Грузии). Ее мутные волны похожи на старое потемневшее се­ребро. С юго-востока, как пограничная полоса, отделяет Мцхета от горного хребта стремительный поток горной реки Арагви, воды которой прозрач­ны и чисты, как стекло. Здесь, на месте слияния двух рек, произошло Крещение Грузии. Недалеко от берега Куры высится, как утес, собор Животво­рящего Столпа - Светицховели. Там находится величайшая святыня Грузии - Хитон Господень, благодаря чему Мцхета с давних времен называется вторым Иерусалимом. К северу от Светицли, как его младший брат, стоит другой храм, называемый Самтавро - «княжеский». На этом месте поселилась святая Нина; там, где была ее убогая хижина, построена часовня. Мцхета – древняя столица Грузии, которую основал, по преданию, Мцхетос, внук родоначальника кавказских наро­дов Таргамоса. «Мцхета» означает также помаза­ние елеем, то есть милость Божию. В духовном плане Мцхета и по сей день остается столицей Иверии, а ее собор Светицховели - троном Бо­жества.
На востоке от Мцхета на вершине горы пост­роена церковь, называемая Джвари (Крест), где хранился сделанный из мироточивого кедра крест, в который была вложена частица от Голгофского Креста. Во многих псалмах воспета святым царем Давидом гора Сион. «Сион» - значит «стороже­вая башня».
Здесь необходимо напомнить древнее предание о при­несении в Грузию Хитона Господня. Первой по времени свя­той Грузинской Церкви почитается блаженная Сидония, мцхетская иудейка, сестра раввина Элиоза. Она никогда не видела Христа, но, услышав о Нем, поверила в Него как в Спасителя мира. Когда ее брат отправлялся с паломниками в Иерусалим (это было в год казни Спасителя), она просила его привезти ей в благословение какую-нибудь вещь, принадлежащую Христу. Элиоз выполнил просьбу сестры. Он находился у Голгофы при распятии Спасителя, купил Его Хитон у одного из воинов и привез это сокровище в Мцхета. Услышав от брата о крестных страданиях Христа, Сидония, прижав Его Хитон к груди, пала мертвой. Никакая сила не могла уже разжать рук девушки. Ее так и погребли с Хито­ном на груди. Впоследствии на месте погребения Сидонии вырос кедр, покрывавший ее могилу своими корнями. Боль­ные птицы прилетали к кедру, клевали его хвою и улетали здоровыми; приходили к нему в поисках исцеления и дикие звери. При этом из кедра, по древним свидетельствам, исто­чалось чудесное миро. Позднее верхняя часть дерева была спилена, и из нее изготовили несколько крестов. А основа­ние сохранилось; именно за ним утвердилось название «Жи­вотворящий Столп». И когда на могиле Сидонии был вы­строен собор Светицховели, то Столп оказался внутри него, как бы в неком ковчеге.
Когда-то на вершине Сиона стояла башня, с которой воины, охраняющие город, на­блюдали за окрестностями: не приближаются ли к Иерусалиму вражеские отряды, чтобы внезапно напасть на него. Так и Джвари похож на стороже­вую башню, охраняющую Мцхета. Иногда он ка­жется короной, венчающей главу горы, иногда - рукой, поднятой над Мцхета для благословения. Есть предание, что в древности между Джвари и Светицховели была протянута лестница в виде цепи, по которой, как по мосту над бездной, бого­мольцы и монахи могли подниматься из Мцхета к Джвари и спускаться обратно. Но кто ступал на эту лестницу без покаяния в грехах или шел без молитвы, погруженный в суетные мысли, тот сры­вался и падал вниз. С каждым годом все меньше людей могло проходить по этому воздушному пути, а затем под тяжестью человеческих грехов разорвалась сама цепь.
Мцхета, окруженная горами, отливающими зелеными, синими и желтыми красками, похожа на чашу из разноцветного хрусталя. Кажется, что Светицховели - это каменная грудь Грузии, в которой бьется ее живое сердце.
С уступа скалы невдалеке от Ольгинского мо­настыря можно было часами любоваться этим свя­тым городом. Да, уже нет царских дворцов, мно­гие храмы лежат в развалинах, место древних хи­жин и княжеских замков заняли другие строения, а улицы, выложенные плитами, покрыл асфальт и сковал цемент. Но это - только саркофаг, скрывший от взоров людей облик древней Мцхета. Благодать ее святынь нельзя уничтожить: ее земля так же свята, как в прежние века, и от Светицховели, подобно подземным водам, струится благодать Божия во все концы Грузии.
Прежде я очень любил время сумерек, когда в небе одна за другой вспыхивают звезды и вместе с ними зажигаются огни в городе, как звезды, упавшие на землю, или как небесные огни, отражающие­ся в озере. Силуэты гор становятся все темнее, и в этот час словно прерывается протяженность ве­ков; время как бы обращается вспять, и передо мной - Мцхета, где дева Нина молится в своей хижине о просвещении Грузии, где строят храмы святые цари, куда люди со всех концов страны идут на поклонение Хитону Господню.
Святая равноапостольная Нина, просветительница Грузии
Из-за гор восходит луна, как ночное солнце, и озаряет своим голубоватым светом вершины скал. Кажется, что она черпает из звездного моря струи серебра и выплескивает их на землю. Луна скрывается за горизонтом, и снова надо всем опускает­ся таинственный полог мглы. Слышатся негром­кие удары в било, призывающие монахинь на ноч­ную молитву. В своих темных одеяниях они быстро и бесшумно, как тени, одна за другой идут в храм.
Наступает время рассвета. Желтая полоса про­резает восток, точно в крепости ночи сделан про­лом, и первые лучи, как войско, врываются внутрь ее. Падают стены этой крепости; огненные лучи зари охватывают небосвод, вырывают у ночи со­бор Светицховели, и он, как царский дворец, вы­сится над Мцхета в своей дивной красоте.
В Иерусалиме, в храме Воскресения, очерчен круг с надписью: «Центр земли». Здесь происходили самые важные события в истории челове­чества, а точнее, в истории всего космоса. Подоб­но сему и место, где лежит Хитон Господень,- это основание, на котором, образно говоря, стоит вся Грузия. Отсюда началась христианская Иверия, здесь она черпала силы, которые сохранили ее в бурях истории, когда царства и народы гибли и тонули, как обломки кораблей. Животворящий Столп - это невидимая рука, которая держит Гру­зию, как рука матери держит ребенка.
Восходит солнце - словно написанная кем-то картина засияла вдруг всеми красками палитры. Горы становятся похожими на синие, голубые и оранжевые цветы. Но второе солнце, которое льет свой свет из земли,- это Хитон Господень, а вто­рое небо над Мцхета - собор Светицховели.
НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ
Рассказывала мне некогда игумения Ольгинского монастыря Ангелина: «После револю­ции настали трудные времена, мы переживали и голод, и холод. Иногда в обители не было даже хлеба, но в этих испытаниях Господь не оставлял нас, а в самые тяжелые годы нередко оказывал нам помощь через людей, от которых мы никак не мог­ли ожидать ее. В обители мы чувствовали себя под покровом Божией Матери. Есть икона Ее, имену­емая "Нечаянная Радость", и когда казалось, уже нет выхода и нет помощников в нашей беде, Божия Матерь нежданно являла нам Свою помощь. И так нам было понятно и близко сердцу имя Ца­рицы Небесной - Нечаянная Радость!
Мы также молились святителю Николаю Чу­дотворцу и каждый день либо в храме, либо в своей келий кто-нибудь из монахинь читал ему ака­фист. У нас были благодетели в Тбилиси. Иногда они собирали для нас продукты или деньги и ос­тавляли их в Александре-Невском храме, в при­творе, где продаются свечи. Однажды в обители не осталось ни куска хлеба. Мы только выпили кипяток с какими-то крошками от сухарей и ре­шили поехать в Тбилиси, чтобы привезти в оби-ель, что нам подадут наши благодетели. Мы пришли по обычаю в храм, но в этот день не увидели никого из знакомых нам людей. Сидели мы там вечерней службы. Когда началась вечерня, я и другая монахиня, по имени Валентина, стали го­рячо молиться святителю Николаю, чтобы он сам накормил нас. В Александре-Невском храме недалеко от входа, на колонне слева, есть образ святителя Николая, который многие почитают как Чудотворный. Мы всю службу молились и плакали перед ним, как сироты, оставшиеся без родительского крова на улице. Кончилась служба, но мы не хотели уходить из храма. Мы чувствовали, что святитель Николай поможет нам. Но никого нe было. Пришло время закрывать церковь на ночь, и мы со слезами вышли из храма.
"Должно быть, святитель Николай не услышал нас за наши грехи",- подумали мы. Ничего не оставалось нам делать, как пойти на вокзал и ждать поезд, направляющийся в Мцхета. В то время монахине нельзя было показываться на улице в монашеской одежде, и потому мы были одеты в простые мирские платья и даже нарочно повязали головы разноцветными косынками, чтобы никто не догадался, что мы монахини. Поезд запаздывал, когда мы приехали в Мцхета, то уже наступила ночь. Нам нужно было идти в обитель через лес. Мы слышали, что в окрестностях Мцхета прячутся разбойники, но делать было нечего. С молитвой, в ночной темноте, прижавшись друг к другу мы шли по лесу, и вдруг перед нами появилось несколько человек, одетых в бурки и папахи.
"Стой,- закричали они,- ни с места!". Поняли мы, что оказались в руках разбойников. "Давай деньги",- приказал один. "Мы сами нищие, у нас нет ничего",- ответили мы. "Сейчас обыщем и узнаем",- сказал этот человек. Я задрожала от страха кричать было бесполезно, да и голос пропал у меня, как будто присох к горлу. "Мы монахини,- сказала я,- отпустите нас, ради Господа".- "Врешь,- возразил этот человек,- монахи ночью не ходят. Если ты монахиня, то зачем ты не сидишь в монастыре?". Тут я разрыдалась и стала говорить, что у нас в монастыре голод, и я вышла из обители, чтобы раздобыть старым монахиням хлеб. Он выс­лушал и снова повторил: "Врешь",- видно, это был атаман - и затем приказал своим товарищам: "Дер­жите их крепко, пока я не приду".
Что могло нас ожидать? - Насилие и, может быть, смерть. Проходило время, а этот человек не возвращался; мы стояли не шелохнувшись. Наши стражи тихонько переговаривались между собой, не спуская с нас глаз. Прошел один час, другой - и вдруг появляется этот человек, как мы потом узнали,- разбойник, который наводил страх на самые власти. Он подошел к нам и вдруг протя­нул какой-то мешок и сказал: "Иди, и больше не ходи ночью".- "Как тебя зовут?" - спросили мы. Не твое дело",- ответил он. В мешке оказались лаваши, только что испеченные. Откуда он их взял ночью, мы так и не могли понять. Всю жизнь я молюсь, чтобы Господь спас душу этого человека, спас разбойника, распятого с Ним».
ЧУДО СВЯТОГО ГЕОРГИЯ
В 60-х годах я служил настоятелем в храме ве­ликомученика и Победоносца Георгия в селе Илори. Это был незабвенный период моей жизни. Здесь я осознал или, вернее, ощутил внутренним чувством святого Георгия как своего небесного по­кровителя. И все последующие события моей жиз­ни связаны с именем Георгия Победоносца.
Этот храм пользовался особым почитанием в Западной Грузии. Мегрельский князь Леван II после своих многочисленных военных походов де­лал пожертвования храму святого Георгия.

Князь Леван II Дадиани (1591-1657).


По опи­санию путешественников, двери его раньше были сделаны из золотых листов и украшены коваными изображениями. В храме сохранились четыре ста­ринные иконы из серебра: образ святых Арханге­лов Михаила и Гавриила, украшенный большим драгоценным камнем, и три образа святого вели­комученика Георгия Победоносца. На двух из них была надпись, свидетельствующая о том, что они подарены князем Леваном после походов на абхаз­ского мтавара (князя). Третья икона святого Геор­гия была повреждена. Она была свидетелем чуда, о котором до сих пор вспоминают жители Илори.
Храм святого великомученика Георгия Победоносца в Илори
Храм святого великомученика Георгия Победоносца в Илори
Однажды мы сидели в сторожке Илорского хра­ма у горящего бухара (камина), прислушиваясь к тихому треску дров. Молчание прервал сторож по имени Джуга. Он начал рассказывать: «Я по­мню чудо, которое совершил святой Георгий. Все село было свидетелем этого удивительного события. После революции Илорский храм несколько раз пытались ограбить. Мы решили поочередно охранять церковь; каждую ночь несколько вооруженных людей оставались ночевать в церковном дворе. С наступлением темноты железные двери храма запирали на засовы с огромными замками. Их сделали специально для Илорского храма, так что ключи подобрать было почти невозможно. За исключением времени Великого поста, сюда по­стоянно приходили паломники из разных мест Грузии, особенно из Мегрелии. И вот однажды пришли незнакомые нам люди, привели с собой двух молодых коз и сказали, что завтра хотят при­нести их в жертву и останутся ночевать при храме.
Мы приняли их как гостей, ничего не подозревая, разожгли бухар, чтобы им не было холодно ночью, и указали, где спать. Но это были разбойники. Они дождались, когда стали закрывать церковь, внезап­но вынули оружие, приказали сторожам лечь на землю и унесли из храма две иконы святого Геор­гия. Затем они заперли сторожей в храме и бежа­ли. В это время один из жителей села, не замечен­ный разбойниками, спрятался на колокольне и, как только те исчезли, начал звонить в колокол. Прибежали люди и, узнав о происшедшем, стали решать, что делать, как напасть на след бандитов. Поднялся спор и шум - наш народ горячий, каж­дый настаивал на своем. Наконец старшие, посо­вещавшись, сказали: "Они не пойдут ни по дороге, ни по тропинке, зная, что мы будем преследовать их; скорее всего, они спрятались в лесу и будут сидеть там до глубокой ночи, чтобы затем в тем­ноте незаметно скрыться от преследования или засады. Разделимся на несколько отрядов и, дви­гаясь с разных сторон, будем искать их". Казалось невозможным найти людей ночью в лесу, как игол­ку в стоге сена, но мы верили, что святой Георгий поможет нам. Мы решили обойти лес с трех сто­рон и затем идти навстречу друг другу; бандиты вряд ли решились бы начать перестрелку, тем са­мым они могли выдать себя, ведь их было всего несколько человек. Но когда мы вошли в лес и еще не прошли полверсты, то увидели несколько фи­гур, Которые быстро двигались по направлению к нам. Это были наши вчерашние гости. Когда они приблизились, мы закричали, чтобы они остано­вились и не двигались с места, но они побежали от нас в чащу. Вскоре мы увидели на земле икону святого Георгия, брошенную ими, но другой ико­ны не было. Мы начали стрелять. Нам этот лес был знаком лучше, и теперь разбойники не могли уйти от нас. Они спрятались за деревьями и начали от­стреливаться. Мы кричали, чтобы они бросили оружие и сдались, но они отвечали только выст­релами. В общем, начался настоящий бой. Не­сколько бандитов были убиты, одного мы схвати­ли. Невдалеке лежала вторая икона святого Геор­гия, выкованная из серебра; мы увидели, что часть серебряной пластинки оторвана и на самой иконе - вмятины, как будто следы от ударов. Раненый рассказал, что бандиты потеряли в темноте на­правление и, вместо того чтобы идти к горам, сде­лали круг и стали возвращаться назад, в сторону Илори, где и встретились с нашим отрядом. Мы спросили: "Почему вы так поступили с иконой?". Тот ответил: "Потому что святой Георгий сбил нас с пути; когда мы бежали, то говорили: «Святой Георгий, помоги нам», а он повел нас навстречу вам. Когда мы увидели, что окружены, то реши­ли отомстить ему и начали ломать икону; но не смогли совсем разбить ее, так как началась пере­стрелка и первым выстрелом убило того, кто пер­вым ударил икону. Мы бросили ее в траву, чтобы святой Георгий не убил остальных".
Я был молод,- сказал сторож, заканчивая свой рассказ,- но хорошо помню, как иконы принесли в Илори. По дороге в храм народ стоял на коленях и благодарил святого Георгия Победоносца (сторож сказал: "Георгия Илорского") за то, что он возвратил свои иконы в Илорскую церковь».
ПУТЬ ПЕРВОСВЯТИТЕЛЯ
В сторожке Илорского храма во все времена года горел бухар. В долгие зимние ночи мож­но было часами сидеть у камина и смотреть на тре­пещущее, будто сшитое из тысяч пылающих ни­ток, пламя. Оно колыхалось и переливалось огнен­ными красками, прозрачными и сверкающими. У основания оно было бледно-голубого цвета, ко­торый слепил глаза; затем - желтого, похожего на расплавленное золото; выше - кроваво-рубинового оттенка, а на концах языки пламени переходили в багрянец с черными полосами, который на­поминал мне лепестки мака или цвет облаков при закате. Пламя казалось каким-то живым суще­ством: оно то вздымалось вверх, как зверь в прыжке, то опускалось вниз, как раненая птица; оно по­стоянно изменяло формы, очертания и оттенки. Пламя, как облака, никогда не бывает одинако­вым; оно то разгоралось, кидая отблески мерца­ющего света на стены, и эти отблески казались тенями огня, то замирало, как будто погружалось в дремоту, и в комнате наступал полумрак, то ста­новилось похожим на пасть с огненными зубами, и опять свет и тени, сменяя друг друга, чертили рисунки на стене.
Есть у огня какая-то манящая сила, которая при­ковывает к нему взоры. Во времена праотцев посред­ством огня приносились жертвы Богу. Жертвенники складывались из нетесаных камней, и внутри них разжигали огонь наподобие костра, на котором сжигалась жертва. Во дворе Иерусалимского хра­ма стоял жертвенник, называемый «пламенным львом». Ночью свет огня указывал странникам, где можно найти пищу и приют.
У камина был слышен треск дров: иногда рав­номерный и тихий, как будто убаюкивающий душу, а иногда похожий на скрип, будто горящее дерево содрогалось от боли. Над пламенем взлетали, как светлячки, искры, которые, сверкнув на мгновенье, гасли на лету. Я любил смотреть и на затухающие угли, казавшиеся огненными цвета­ми, над которыми едва светилось пламя, прозрачное, как хрусталь.
Иногда сторожа вместо дров и хвороста при­носили ствол дерева во всю длину комнаты, очищали его от веток, клали одним концом в бухар и зажигали. Этот ствол был похож на огромную све­чу, упавшую на пол; он горел в течение всей ночи медленным, ровным огнем, оставалось только по временам задвигать его в бухар.
Огонь - будто далекий, древний символ жиз­ни. Трудно сравнить его с чем-нибудь; трудно подобрать слова, чтобы описать его цвета и краски: кажется, что от сравнений потускнеет само пла­мя, так как всякое сравнение только оземлит и обесцветит его.
Почему сердце чувствует что-то манящее в ог­не? Я думаю, это не только воспоминание о минувших веках, которое сохранено в глубинах че­ловеческой души, но еще другое: огонь - эсхатологичен. У апостола Петра написано о том, что небеса и земля сгорят в огне, но не уничтожатся, а будет другое небо и другая земля. Значит, в ог­не скрыто предвестие о будущем преображении мира.

См.: 2 Пет.3,7,10-13.
Монах Амвросий любил вечерами сидеть у огня в церковной сторожке и беседовать с гocтями.
Монах Амвросий (Гвазава) последние годы своей жизни провел при Илорском храме. Он не имел священно­го сана, а нес послушание пономаря и певчего. Жил в ке­лий внутри церковной ограды, рядом с комнатой, где при­нимали гостей,- Авт.

Это место служило чем-то вроде гостиной для служащих храма и посетителей. Часто при­ходил посидеть у камина и старый священник отец Димитрий Какубава. В 30-е годы, после за­крытия храма, в котором служил отец Димитрий, он работал учителем в маленькой сельской школе, а когда снова стали открывать храмы, то Патриарх Мелхиседек послал его служить в Илори. Он рассказывал, что в 20-х годах служил в церкви неда­леко от селения Сарджи. В Сухуми прислали епископа Ефрема (Сидамонидзе), будущего Пат­риарха Грузии. Время было тревожное; большинство монастырей и храмов было закрыто. Священ­ники и епископы подвергались арестам; каждый раз, идя на службу в храм, священник не знал, вернется ли он домой или будет арестован. Арес­тованных и ссыльных священников и монахов на­рочно помещали вместе с самыми жестокими пре­ступниками, и те, для забавы, издевались над ними. Начальство знало и поощряло это, так что жизнь священника в заключении часто превра­щалась в сущий ад: приходилось терпеть не толь­ко пытки на допросах, но и избиения в камерах от воров и бандитов. Но случалось, преступники оказывались более сердечными, чем следователи и тюремная охрана.
«Я был еще раньше знаком с епископом Еф­ремом,- рассказывал отец Димитрий,- и поэто­му он, приехав в Сухумскую епархию, вызвал меня и сказал, что прежде всего хочет сам объе­хать все монастыри и приходы. Сделать это было нелегко и опасно. У старых революционеров того времени была какая-то дикая, демоническая не­нависть к Церкви. Для них священник был вра­гом, которого надо уничтожить. Епископа могли застрелить по дороге, сославшись на то, что это сделали бандиты (в то время действительно было много разбойников) или отряды противников власти, которые прятались в лесах и горах. Епис­коп Ефрем сказал, чтобы я достал ему лошадь и сопровождал его в поездке. Я хорошо знал доро­ги, так как родился и вырос в этом районе. Я на­нял лошадь в соседней деревне. Владыка пред­ложил неожиданный для меня план: ездить по епархии ночью. Прежде всего мы отправились в селение, где служил я. Путь был трудным, доро­га проходила по холмистой местности, иногда тропа вообще исчезала, но епископ, видно, в дет­стве хорошо научился верховой езде: он уверен­но сидел в седле, перекидывался со мной слова­ми, а иногда шутил. Мы приехали в село на рас­чете. Я предложил владыке отдохнуть у меня, а он сказал, чтобы я открыл храм, и прежде всего вошёл в церковь. Подойдя к престолу, развернул антиминс и стал внимательно рассматривать его и спросил: "Вы хотите узнать, какой епископ благословил антиминс?". Он ответил: "Я хочу узнать, верующий ты или нет" - и добавил: "Это написано на антиминсе". Я ничего не понимал; вла­дыка любил пошутить, но сейчас он говорил впол­не серьезно и каким-то строгим тоном, Он акку­ратно сложил антиминс и сказал: "Если антиминс в порядке и на нем нет частиц от прежней служ­бы, то, значит, священник боится Бога; а если на антиминсе остались частицы Тела Христова, то вера такого священника для меня сомнительна".

Когда я служил в Ольгинском монастыре, Католикос-Пат­риарх Ефрем говорил мне: «Помни, что на престоле невидимо присутствует Пресвятая Троица. Будь осторожен в обращении со Святыми Тайнами. Когда ты входишь в алтарь, то, прежде всего, поклонись престолу. Архиерей, посещая храмы своей епархии, прежде всего, должен осмотреть антиминс, не порван ли он, нет ли каких-либо пятен, не осталось ли после послед­ней службы частиц Святого Тела Христа». - Авт.


Он пробыл у меня весь день и беседовал с собрав­шимся народом, а в сумерки мы поехали в дру­гой приход. Несколько суток я сопровождал епископа, затем он сказал, что должен отдохнуть, а после продолжит осмотр своей епархии. Боль­ше он не вызывал меня к себе».
Также отец Димитрий Какубава рассказывал: «Я слышал, что к епископу Ефрему пришли монахи из Драндского монастыря и сказали: "Мы не понимаем, что творится вокруг, что канонично, что нет; люди верующие держатся разных ориентации; мы же хотим только одного - сидеть в монастыре и молиться". Епископ ответил: "Я тоже хочу это­го. Идите, отцы, в монастырь, молитесь и меня по­минайте в своих молитвах. Потерпите, и в буду­щем все прояснится". Монахи, услышав такой от­вет, земно поклонились и сказали: "Благослови, владыко".-"Пусть Бог благословит вас, и вы благословите меня, отцы",- ответил епископ и покло­нился им. Они вернулись в монастырь с миром в душе. После этого владыка Ефрем сказал: "Сей­час нам нужна не полемика, а духовное доверие и любовь".
Впоследствии я спросил об этом случае Пат­риарха (тогда митрополита) Ефрема. Он ответил: "У драндских монахов были окладистые широ­кие бороды до пояса. Таких бород я раньше не видел нигде". На этом разговор окончился».
Владыка Ефрем начал свой монашеский путь после окончания университета, в Шио-Мгвимском монастыре.

Шио-Мгвимский монастырь расположен в 6 км от г. Мцхета. Он основан преподобным Шио, одним из тринадцати си­рийских монахов, которые прибыли в Грузию для проповеди христианства. Память преподобного Шио Мгвимского совер­шается 9/22 мая и в четверг Сырной седмицы.


Вскоре, однако, монастырь был закрыт. Большинство монахов оказалось в тюрь­мах и ссылках. Тяжелым и во многом трагичным был и жизненный путь Патриарха. Он подвергал­ся гонениям, его лишали возможности служения. Действующих храмов становилось все меньше, и одно время, будучи уже епископом, он занимал место священника в тбилисском храме святой великомученицы Варвары. В ту пору в храме не было даже пономаря, и сам епископ разжигал кадило, а после службы убирал алтарь.
В 30-е годы его арестовали, и он пережил все ужасы застенков и лагерей. В это тяжелое время игумения Ольгинского монастыря Ангелина с по­мощью некоторых людей посылала ему передачи, но затем и это было запрещено. Его выпустили из заключения в последний год войны в тяжелом состоянии, почти умирающим от голода. По до­роге в одежде арестанта он пришел к Новосибирскому епископу Варфоломею (Городцову) в кафедральный собор и попросил у него благосло­вения. Владыка вместо благословения взял его за руку, пристально посмотрел на него и сказал: «Я не благословляю архиереев». Епископ Ефрем спросил: «Откуда вы знаете, кто я?». Тот отве­тил: «Я вижу в вас архиерея. Куда вы едете из заключения?».- «К себе на родину, в Грузию». Тогда владыка Варфоломей сказал: «Может быть, вы не знаете меня, но слышали обо мне. Я служил в Грузии много лет. Мое имя тогда было протоиерей Сергей Городцов».- «Конечно, я вас знаю. На вас террористы сделали покушение, и вы были тяжело ранены»,- отвечал епископ Еф­рем. Тот сказал: «Я до сих пор вспоминаю Гру­зию и люблю ее».

Епископ Варфоломей (Городцов; +1956), впоследствии митрополит Новосибирский и Барнаульский, с 1892 года более 20 лет был настоятелем Казанского храма в г.Тиф­лис (Тбилиси); доктор богословия, духовный писатель.

Патриарх Ефрем рассказывал, как епископ Варфоломей повез его в свой дом. Тогда автомобилей у епископов еще не было, и они сели в от­крытую коляску, запряженную лошадью. Люди удивлялись, видя в коляске рядом с архиереем человека в оборванной одежде...
В течение нескольких недель владыка Варфо­ломей ухаживал за епископом Ефремом. Он пригласил врачей, и те сказали, что владыке Ефрему еще долго нельзя будет есть твердую пищу, пото­му что от голода стенки его желудка стали на­столько тонкими, что может быть прободение со смертельным исходом. Его прежде всего искупа­ли, сожгли его одежду, дали новую и затем понемногу начали кормить какой-то жидкой кашей. Патриарх Ефрем рассказывал, что на другой день он увидел на кухне у епископа свежий хлеб, и ему так захотелось съесть его, что он, несмотря на за­прещение, отломил кусок и быстро, чтобы не ви­дели, проглотил - и тут же почувствовал силь­ные боли. Опять позвали врачей, и каким-то об­разом кусок был извлечен. Епископ Варфоломей сказал владыке Ефрему, что не отпустит его из своего дома в дорогу, пока не получит разреше­ния от врачей. При этом он предложил ему слу­жить вместе с ним по праздникам в кафедраль­ном соборе.
Когда епископ Ефрем приехал в Тбилиси, то прежде всего, не заходя никуда, он пришел в храм святой великомученицы Варвары. Его охватило настолько сильное волнение, что он сел прямо на ступени и, опустив голову, заплакал навзрыд. Из храма к нему вышел священник; узнав, что перед Ним епископ Ефрем, вернувшийся из ссылки, он заплакал вместе с ним. Собрались верующие. При виде больного и изможденного архиерея в граж­данской одежде одни также не могли удержаться от слез, другие поздравляли его, третьи обнима­ли и целовали ему руки. Затем они вошли в храм. Ефрем стал громко благодарить святую Варвару за свое спасение. Он еще в заключении дал два обета: если вернется живым, то, во-первых, боси­ком пройдет от Сионского собора до храма свя­той Варвары, а во-вторых, от Мцхета пешком дой­дет до Шио-Мгвимского монастыря. На праздник великомученицы Варвары, память которой со­вершается в декабре, епископ Ефрем в сопровож­дении нескольких людей исполнил свой обет, пройдя босиком около пяти километров.
...В начале 60-х годов, во время хрущевских гонений, новоизбранного Патриарха Ефрема вызвали на секретное совещание, где присутствовали высшие правительственные лица. Ему сказали, что необходимо закрыть в Грузии хотя бы несколько храмов, так как этого требует идеологический аппа­рат Хрущева. Уполномоченный предложил закрыть в первую очередь тбилисский храм преподобного Давида, около которого был создан «пантеон». Тогда Патриарх решился на крайнюю меру. Он впоследствии признавался, что сам удивился сво­им словам, как будто их сказал за него кто-то дру­гой. Он ответил: «Во время своей интронизации я дал слово грузинскому народу, что готов поло­жить свою голову на плаху за Церковь, поэтому, если вы начнете закрывать храмы, я должен буду умереть, и сделаю это так, что узнает весь мир». Посовещавшись, грузинские власти решили пе­редать ответ Патриарха в Москву и ждать реше­ния оттуда. И случилось чудо: гонения 60-х го­дов, которые прошли, как смерч, по всему Совет­скому Союзу, почти миновали Грузию. Может быть, Кремлевский Диктатор отступил перед ре­шимостью Патриарха. Впрочем, в это время и многие выдающиеся грузинские ученые высту­пили в защиту Церкви.
Однажды в день Благовещения Патриарх Еф­рем, обращаясь к народу, сказал: «Сегодня я хочу сделать вам подарок - поделиться своим опытом. Когда мне тяжело на сердце, то я подхожу к иконе Благовещения и говорю: "Святой Архангел Гавриил, ты принес радостную весть Деве Марии, принеси и мне радость, исполни мои молитвы, но только по воле Божией"».
Надо сказать, что Патриарх Ефрем скончался в день Благовещения - на свой любимый праздник.
Поистине дивны судьбы Твоя, Господи! ОТЕЦ ГЕОРГИЙ

В селе Илори, недалеко от церкви святого ве­ликомученика Георгия Победоносца, жил ста­рый монах по имени Георгий (Булискерия), кото­рый в этой церкви прислуживал и пел. Происхо­дил он из бывшего Мурзакаиского округа, села Окуми, и был любимым сыном своей матери. Уже в детских годах в нем проявился талант художни­ка. В то время фотография в Мурзаканской обла­сти была новшеством и воспринималась людьми как техническое чудо. Каждый снимок стоил больших трудов и ценился дорого. Человек должен был сидеть перед аппаратом в течение нескольких ми­нут, застыв, как статуя. Любое движение в это время размазывало линии и делало фотографию негод­ной. Фотографу предъявлялись такие требова­ния, что он должен был обладать большим художест­венным даром, чтобы сделать каждую фотографию картиной. Это дело было тогда не ремеслом, а ис­кусством. Поэтому мать монаха Георгия, в миру Андрея, видя способности своего сына, решила сделать его фотографом, и он уже в юности впол­не овладел этой профессией и стал пользоваться известностью не только среди своих односельчан, но и среди жителей окрестных деревень. Надо ска­зать, что он до глубокой старости сохранил красо­ту лица и какое-то изящество манер, чуждое вся кой искусственности, но невольно заставлявшее людей относиться к нему с почтительным уваже­нием. В его походке, умении держать себя с разны­ми по профессии и образованию людьми, посещавшими Илорский храм, несмотря на непосредствен­ность и простоту, было что-то величественное, как у царя, который переоделся в одежду странника. Можно было предположить, что в молодости этот человек отличался исключительной красотой. Мать желала женить его, но, не находя достойной невесты, медлила.
Монах Георгий (в схиме Гавриил; Булискерия)
А между тем Промысл Божий открыл ему дру­гой путь. Однажды по своим делам он был в Сенаки и остановился у родственников. За вечерней трапе­зой зашел разговор об известном подвижнике - отце Алексии (Шушания) (ныне причисленном к лику святых), основавшем в Сенаки монастырь. Расска­зывали, что отец Алексий, перед тем как принять монашество, решил исполнить те добродетели, о которых говорил Христос в Своей беседе о Страш­ном суде, чтобы подготовить себя к иноческой жизни и к высшему виду милости - терпению и молитве за мир.

Память преподобного Алексия (Шушания; +1923) со­вершается 18/31 января.
См.: Мф.25,31-46.


Чтобы научиться терпению, он взялся ухажи­вать за больным, кормил его из своих рук, мыл ему ноги, а затем пил эту воду. Этот добровольный под­виг продолжался три года. Затем он стал посещать тюрьму, просил милостыню и покупал по праздни­кам пищу и подарки для заключенных. Затем он совершил паломничество пешком в Иерусалим и вернулся обратно с решимостью принять монашество. Он не хотел, чтобы монастырь, в котором он будет жить, был построен или, по крайней мере, начал строиться на пожертвования богатых людей, и потому решил сам как-нибудь заработать нужную сумму, чтобы положить основание первым келиям. Сенаки был железнодорожным узлом. Водо­проводная система работала очень плохо, и во вре­мя долгих стоянок поездов у единственного крана образовывалась огромная очередь. И вот подвиж­ник решил набирать из ближайшего источника воду и разносить ее по вагонам за мелкие монеты. С утра до ночи он разносил с чайником и круж­кой в руках воду по вагонам, и совершенно неожиданно эта самая обыкновенная вода начала ка­заться людям такой же вкусной, как минеральная, и ее стали требовать нарасхват.
Приобретя некоторую сумму денег и еще бо­лее усовершенствовавшись в смирении от такого добровольно взятого на себя труда, он приступил к постройке монастыря. Ни у кого не просил помощи, но вот удивительная вещь - люди сами при­ходили к нему и предлагали деньги и свои труды для постройки монастыря. Монастырь был освя­щен во имя святых Архангелов.
Уже в молодые годы отец Алексий стал духов­ным старцем - наставником для монахов и мирян. Многие жители Сенаки рассказывали о чу­десах, происходивших по его молитвам.
От этих рассказов у Андрея Булискерия заго­релось сердце, и он решил во что бы то ни стало посетить монастырь и увидеть его игумена. Утром он пошел на службу и сразу же в душе своей ре­шил стать монахом. Отец Алексий, увидев незна­комого юношу, сказал, чтобы он остался на трапе­зе вместе с братией: игумен всегда приглашал на трапезу странников и приезжих.
Еще в храме Андрей увидел странника из Рос­сии, увешанного тяжелыми крестами. Он стоял, подняв руки, неподвижно всю службу. Когда при­шли на трапезу, игумен Алексий ласково сказал ему; «Христос распялся на одном Кресте, почему ты носишь столько крестов? Избери себе вместо них один крест смирения». Тогда этот человек молча поклонился игумену и, сняв с себя все кресты, положил их перед ним, так же не сказав ни слова. Игумен взял один из крестов и сам надел его на странника, который, как потом оказалось, принял на себя подвиг юродства.
Андрей попросил игумена принять его для беседы и стал спрашивать, как ему жить и как спастись. Отец Алексий рассказал ему об Иисусовой молитве и заповедал всегда стараться иметь ее в сердце, в памяти и на устах, сказав, что сама мо­литва будет его путеводительницей.
Вернувшись домой, Андрей стал надолго уеди­няться в своей комнате, чтобы творить Иисусову молитву. Он стал избегать прежнего общества, уклонялся от встреч с друзьями. Видя это, мать встревожилась; думая, что сын заболел, она стала ходить к гадалкам и прорицателям. Сына как буд­то подменили. Он занимался прежним делом, но на все ее расспросы упорно молчал. На обычные разговоры о женитьбе ответил, что сам найдет себе невесту, подразумевая монашескую жизнь. Нако­нец он признался своей матери, что хочет уйти из мира и принять монашество.
Услышав такие слова, эта женщина стала кри­чать, рвать на себе волосы и причитать над ним, как над мертвым. Затем она стала уговаривать его ос­таться в миру. Она кричала, что не хочет умереть прежде, чем возьмет на свои руки внуков - его де­тей, а сын таким решением убивает ее. Затем она впала в ярость, похожую на беснование, и кричала, что сама своими руками задушит его. Сын не отве­чал ни слова. Тогда она стала проклинать его и день его рождения самыми страшными словами. Андрей в ответ лишь низко поклонился ей и в ту же ночь ушел из дома и пришел к отцу Алексию. А тот как будто ожидал его и знал, что произошло.
Сразу же отец Алексий написал письмо к на­стоятелю небольшого монастыря, который находился в лесу. Названия его я не помню. Там Анд­рей провел многие годы и там получил монашес­кий постриг с именем Георгий. Он часто посещал игумена Алексия (Шушания) как своего духовно­го отца и руководствовался его советами. Вспоминая о нем, монах Георгий всегда добавлял, что это был святой человек.
Незадолго до революции монах Георгий по бла­гословению своего духовника построил в горах келию и стал жить там отшельником. Он развел сад, сажал картошку, за хлебом ходил в монастырь и близлежащие села. Началась революция, но ка­залось, что вся эта жизнь проходит мимо него: он забыл о мире, а мир забыл о нем.
Прошли годы. Однажды, спустившись с горы в свой монастырь, он увидел там только остатки обгоревших стен на месте келий и опустошенную церковь без дверей и с разбитыми окнами. Жители селения рассказали ему, что ночью в монастырь при­шли какие-то люди,- наверное, для того чтобы арес­товать монахов. Те, поняв, в чем дело, хотели скрыть­ся в лесу, но их догнали и убили. Игумена зарубили топором, спаслось только два или три человека.
Услышав об этом, отец Георгий еще больше уединился в своей келий. Лишь иногда ночью он спускался в село за провизией; порой же люди и сами тайно приносили ему пищу.
После Второй мировой войны положение не­сколько изменилось, стали открываться церкви, в том числе Илорский храм святого Георгия. Жи­тели Илори сумели сохранить чудотворные ико­ны великомученика, выкованные на серебре, и се­ребряную икону Архангелов.
Возродил храм святого Георгия в Илори архи­мандрит Иоаким (Шенгелая). Псаломщик Калират Пипия рассказывал об отце Иоакиме, что он всегда держал в руках молитвенник и каждую сво­дную минуту, будь то во дворе келий или в церкви читал его.
Архимандрит Иоаким (Шенгелая)
Надо сказать, что архимандрит Иоаким умер смертью мученика. Один из прихожан Илорской церкви, умирая, умолял своих родных привести священника для Причастия. Те приехали в Илори, когда архимандрит Иоаким был болен воспа­лением легких. Второй священник отсутствовал.
Узнав, в чем дело, архимандрит Иоаким встал с постели, взял в алтаре Святые Дары и сказал, что по своему долгу пойдет причащать больного. Ок­ружавшие отца Иоакима люди просили его ос­таться дома и ждать прихода своего собрата-свя­щеннослужителя. Но архимандрит Иоаким сказал, что не смерть ждет человека, а человек ждет смерти, и если больной умрет без исповеди и При­частия, то его кровь будет лежать на нем, и отпра­вился в путь.
Случилось непредвиденное несчастье: от про­ливных дождей река поднялась и смыла мост, через который надо было перейти, чтобы попасть на другую сторону Тогда архимандрит Иоаким ре­шил перейти реку вброд и вошел в ледяную воду. В насквозь промокшей одежде он продолжал путь. Причастив больного, отец Иоаким вернулся в Илорский храм, положил дароносицу на престол и боль­ше уже с постели не вставал. Через несколько дней он перешел в другой мир, исполнив заповедь Божию: Нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих.

Ин.15,13.


Отец Георгий начал посещать Илорский храм, а так как ему по старческой немощи уже нелегко было ходить пешком, то архимандрит Иоаким предложил ему остаться жить при храме. Но Илорский храм посещало множество богомольцев из западной Грузии, и отцу Георгию после многих лет безмолвия было трудно переносить многолюдие и шум. Тогда одна вдова, по имени Опиа, предложила ему поселиться недалеко от церкви в своем доме, предоставив одну из комнат в его распоряжение.
Но и переменив место жительства, отец Георгий постарался сохранить свой прежний «устав» и знал только свою новую келию и храм.
Он особенно любил Иисусову молитву и, в про­тивоположность архимандриту Иоакиму, который вычитывал все каноны, старался заменять их ею. Казалось, что он жил и дышал этой молитвой. Как и все делатели молитвы, он любил уединение. Даже свою келию он разделил занавесью на две части, так что у него, как у фиваидских монахов, получились внутренняя и внешняя келий. Он мог часами сидеть в полутемном углу келий, повторяя слова молитвы. Но от людей свой аскетизм он старался скрывать. Со всеми он был приветлив, не избегал тех, кто ис­кал с ним встречи, не прерывал беседы, но мог очень тактично, не обидев человека, кратко ответить ему и распрощаться, как с родным. На примере отца Геор­гия я заметил, что если монах занимается сердечной Иисусовой молитвой, то это как бы передается ок­ружающим и не располагает их к многословию, что настоящая деликатность - это нравственное благо­родство, основанное на любви, и она не может быть заменена никаким выученным этикетом.
В центре (сидит) - архимандрит Иоахим Шенгелая), крайний справа - монах Георгий (в схиме Гавриил; Булискерш)
Отец Георгий, следуя учению святых отцов, со­единял Иисусову молитву с дыханием, но в отли­чие от многих других монахов он разделял Иису­сову молитву на четыре части, неравные между со­бой. «Господи, Иисусе Христе» - произносил он во время вдоха, «Сыне Божий» - при выдохе, «по­милуй» - вдох, «мя, грешного» - выдох. Он гово­рил, что так ему легче произносить Иисусову мо­литву, чем разделять ее, как обычно, на две части. Старец отличался нестяжательностью. Он уди­вился, когда увидел в моей келий два Евангелия, и сказал: «Если ты имеешь две одежды, то одну отдай неимущему; если имеешь пищу, поделись ею с голодным, а тем более - книгой, от которой за­висит спасение души». Он сказал, что монах не должен иметь много книг,- это тоже стяжатель­ство, которое мешает молитве, тем более одина­ковых книг. Сам старец имел только Евангелие, Псалтирь и молитвослов. Он часто любил повто­рять, что вся философия мира заключается в Иису­совой молитве. Нас поражала строгость, с какой старец держал посты. Во время Святой Четыредесятницы, кроме субботы и воскресенья, он ограничивался двумя картофелинами в день, даже не притрагиваясь к хлебу; наверное, он привык так Держать пост в отшельническом уединении, где питался преимущественно картофелем со своего огорода. Иногда старец вместе с другим монахом, отцом Амвросием (Гвазава), пел на церковном бо­гослужении старинные монастырские грузинские песнопения на память. Таких напевов я не слышал больше нигде.
После смерти отца Иоакима отец Георгий счи­тал своим духовником архимандрита Константина (Кварая) из Сенаки, к которому ездил на испо­ведь. Однажды он приехал от него в каком-то осо­бенно радостном настроении. Казалось, он весь светился этой глубокой и тихой радостью. Старец поделился со мной, что получил схимнический постриг с именем Гавриил, чтобы я поминал его под новым именем на проскомидии. Сам он схим­нического одеяния не надевал никогда, скрывая свою схиму от всех. Мне запомнилось прикосно­вение его руки, когда он подходил ко мне под благословение. Иногда я сам при этом целовал его руку. Его худые старческие пальцы казались мне нетленными мощами, они оставляли ощущение какой-то особой чистоты.
Отец Георгий дожил до глубокой старости. Когда его спрашивали о возрасте, он затруднялся ответить, сколько ему лет. Наверное, земное вре­мя стирается из памяти тех, кто большую часть жизни провел в пустыне. Скорее всего, ему было под девяносто лет, но почти до самой смерти он сохранял удивительную легкость движений, наверное, благодаря постоянному посту, но в то же время он не допускал спешки и торопливости. Он был очень прост и непринужден, однако не похо­дил на ребенка, как мцхетски и схимонах Авраам, напротив, в нем виден был умудренный годами и духовным опытом старец, который смотрит назем­ную жизнь (в том числе и на свою жизнь) уже из другого мира, светлым и спокойным взором.

Об отце Аврааме см. ниже, с.162.


Мне никогда не случалось видеть его рассерженным или просто недовольным, беспокойным. Наверное, если бы даже небо столкнулось с землей, он толь­ко и сказал бы: «Слава Богу за всё».
Незадолго перед тем, как я уехал из Илори, он благословил меня частицей Мамврийского дуба, и в ту минуту мне казалось, что передо мной сто­ит праотец Авраам, который принял у Мамврийского дуба Святую Троицу. Через некоторое время я услышал, что отец Георгий после непродолжи­тельной болезни скончался и был погребен в ог­раде Илорской церкви, недалеко от входа в храм.
Я увидел его могилу, когда последний раз был в Илори. На ней лежала дорогая плита из черного мрамора, на которой был графически изображен портрет отца Георгия в монашеском одеянии. Мне сказали, что родные, узнав о его смерти, решили воздвигнуть своему сроднику памятник на одино­кой монашеской могиле. И хотя такое надгробие не очень подходит для монаха, я все-таки благо­дарен им за то, что еще раз смог взглянуть на доро­гие для меня черты лица незабвенного старца. За­тем я увидел его единственный раз во сне вместе с незнакомыми мне монахами. Он обходил храм, как во время крестного хода.
Схимонашество твое да помянет Господь Бог во Царствии Своем!
Мне хотелось бы упомянуть здесь же еще об одном человеке - простой русской девушке Марии Добрыниной, которая самоотверженно служила отцу Иоакиму, а затем, по его благословению, - отцу Георгию, в схиме Гавриилу. Это была одна из немногих женщин, заслуживших особое уважение жителей Илори. Сначала она работа­ла на чайных плантациях в Очигварском районе, затем уборщицей в пекарне. Ее семья переехала в Грузию из Липецка еще до Отечественной вой­ны. Мать Марии была женщиной верующей, очень кроткой и тихой; она умерла, приняв постриг с име­нем Варвары. Отец же, напротив, был человеком характера крутого и противоречивого.
По рассказам Марии, он в 30-х годах прини­мал и даже прятал в своем доме священников, что грозило ссылкой для всей семьи, а затем неожи­данно стал богохульничать. Когда открылся Илорский храм, то одна из подруг Марии сказала ей: «Пойдем в церковь, посмотрим, что там». Та помни­ла огромный липецкий храм, куда ходила в дет­стве, и с радостью согласилась. Она хорошо умела шить, и архимандрит Иоаким поручал ей шить накидки на аналой, а также чинить старые обла­чения и другую простенькую работу.
Можно сказать, что сам святой Георгий при­звал эту девушку в свой храм. Вскоре она уже не могла прожить без храма ни одного дня и каждый день после работы пешком шла с плантации в цер­ковь. Спала Мария зимой в сторожке, а летом - прямо на паперти. Она была воспитана родителя­ми в строгом целомудрии, но одевалась, как все женщины ее возраста, и, наверное, когда собира­лась в церковь, надевала лучший наряд. Однажды архимандрит Иоаким спросил: «Мария, зачем тебе нужно шелковое платье?». Услышав это, она, при­дя домой, в тот же день отдала свое платье подру­ге. В конце концов у нее осталась только самая простая одежда, и она стала ходить в одном и том же в жару и в холод, подобно юродивой. Все день­ги, которые зарабатывала Мария, она отдавала на храм и нищим.
Монахиня Мария
После кончины отца Иоакима Мария каждый День подолгу молилась на коленях у его могилы, затем до самой смерти отца Георгия она ежеднев­но, возвращаясь с работы, приносила ему хлеб, который давали ей в пекарне. Этих нескольких хлебов хватало на всю семью в доме, где жил отец Георгий. Я не знаю точного расстояния между Очигвара и Илори, но, наверное, не меньше десяти километров, и такой путь проходила Мария еже­дневно, кроме тех дней, когда должна была дежурить в пекарне. На воскресные и праздничные службы она приходила вместе со своей матерью, а отец, разгневавшись, ушел от них и жил один в ка­ком-то брошенном домике. У него были странные душевные перепады: он то молился, то плакал, что Церковь отняла у него жену и дочь.
Мария ухаживала за монахом Георгием, как дочь за своим отцом, и старец даже ласково называл ее кормилицей. Ведь, несмотря на то, что Илорскую церковь постоянно посещали паломники, пищу для монахов достать было нелегко: в храм по обету приносили в дар животных, в день резали по нескольку овец и козлят, так что служащие храма питались мясом,- кроме того, оставшихся животных распределяли по очереди между жите­лями села. Даже была поговорка: «Если ты сва­рил мамалыгу, то иди в Илори за мясом». Так что слова отца Георгия о том, что Мария - его корми­лица, были недалеки от истины.
От отца Иоакима и отца Георгия Мария научи­лась Иисусовой молитве, и когда я спрашивал, идет ли молитва сама собой в ее сердце, то она го­ворила, что когда идет, то всю ночь спать не может, лежит с открытыми глазами. Как я сказал, она любила спать на паперти у входа в церковь, поло­жив под себя рваное одеяло, которое хранила в углу сторожки. Ночью она часто вставала на мо­литву перед иконой святого Георгия, которая ви­села над дверью храма. Казалось, что, кроме хра­ма святого Георгия, у нее нет другой жизни: весь мир заключился для нее в этом месте. Она была довольно шумлива, говорила громко, так что из­дали можно было подумать, что она кричит или ругается с кем-то. Но под этой неотесанностью скрывались преданность и доброта, которую чув­ствовали служащие церкви и жители Илори и го­ворили: «У нее одно сердце и один язык».

У грузин есть выражение «двухсердечный», то есть лу­кавый, лицемерный человек. По аналогии с этим слова жи­телей Илори о Марии надо понимать как свидетельство о ее простоте и чистосердечии.


Незадолго до смерти она приняла монашеский постриг с именем Мария (в честь равноапостоль­ной Марии Магдалины), немного поболела и, при­частившись, умерла. Мне доставляет скорбь толь­ко одно: что она похоронена на кладбище Очиг­вара, а не в Илори, хотя бы у стенки ограды,- там, где было ее сердце. Но я надеюсь, что в загроб­ной жизни она будет рядом с ее духовными отца­ми: архимандритом Иоакимом и схимонахом Гав­риилом.
Однажды я видел сон: в огромном храме идет богослужение, стоят рядами священнослужители, среди них - архимандрит Иоаким (Шенгелая). И вот из народа быстро выходит, почти выбегает, Мария и бросается в ноги отцу Иоакиму. Тот ра­достно улыбается, затем поднимает ее. Может быть, это сновидение означает, что она - в Небес­ной Церкви, по молитвам великомученика Геор­гия и ее духовных отцов?
Больше всего меня удивляло и поражало в этой простой девушке то, что она любила всех людей, не разбирая ни знакомых, ни родных, ни добрых, ни злых, не разделяя их - так, как будто все люди - один человек. Я как-то спросил Марию: «Тебе часто приходится идти на работу или воз­вращаться одной ночью через лес. Ты не боишься встретиться с разбойником, который может иска­лечить или убить тебя?». Она ответила: «Если я встречу в лесу такого человека, то обрадуюсь ему, как своему родному брату, и даже не подумаю, что он может убить меня». Не знаю, это ли неведение зла было ее защитой или же сам Победоносец Ге­оргий невидимо хранил ее...
Однажды я с несколькими богомольцами ре­шил посетить старинный храм великомученика Пантелеймона в Драндском районе и упросил мо­наха Георгия идти с нами. С ним пошла и Мария. Мы знали путь только приблизительно, и когда проходили мимо одного маленького села, решили спросить у жителей дорогу, но село как будто вы­мерло - ни одной души! Наконец мы услышали голоса во дворе одного дома. Мария побежала к забору и стала звать хозяев. Вдруг из ворот выскочила с громким лаем огромная овчарка и бро­силась на нее. Мария спокойно пошла навстречу разъяренной собаке и протянула руку, словно хо­тела погладить ее. И тут случилось что-то непред­виденное, что показалось мне чудом: овчарка ста­ла прыгать возле нее, вилять хвостом и ласкаться, как к своей хозяйке. Собака вставала на задние лапы и как будто танцевала от радости, а Мария, как ни в чем не бывало, гладила ее по голове. Мы все застыли - сначала от ужаса, что овчарка рас­терзает девушку, а потом от удивления. Мне каза­лось, что я воочию увидел то, о чем читал в кни­гах: как преподобные, очистив свое сердце, полу­чали власть над дикими зверями.
Прошло несколько десятилетий с тех пор, как я уехал из Илори. Мне часто вспоминается Илорский храм - дом святого Георгия - с его чудо­творными иконами, церковный двор, обнесенный каменной стеной. Это место кажется мне остро­вом среди бушующего моря, о берега которого не­престанно бьется прибой времени - столетия за столетиями. Будто наяву вижу я Марию, которая стоит неподвижно над могилой отца Иоакима, погруженная в молитву, и мне невольно вспоми­нается Мария Магдалина, стоявшая у Гроба Гос­подня,- ее Ангел-хранитель.
ПУСТЬ ЖИВЫЕ БУДУТ МИЛОСТИВЫ К МЕРТВЫМ
Одно время я служил в Преображенской клад­бищенской церкви в пригороде Сухуми. Пос­ле служения в Илорском храме это был самый от­радный период моей жизни.

О храме святого великомученика Георгия Победоносца в с. Илори см. с.126.


В Илори мне удалось общаться с еще живыми подвижниками - послед­ними из тех монахов, которые являлись духовной силой и светочами Грузии на протяжении шестнад­цати веков. Они были похожи на осенние цветы, которые распускают свои лепестки, когда холодное дыхание севера погружает природу в сон. Эти под­вижники пережили времена более жестоких гоне­ний, чем в те далекие века, когда меч Тамерлана и сабля Шах-Аббаса превращали в пустыни целые области Грузии за то, что народ отказался перейти в мусульманство. В Илори Господь дал мне видеть живых подвижников уходящей эпохи, как в сказа­нии об Амиране путник увидел на стене дома кар­тину, изображающую бой витязей с драконами, и затем неожиданно встретился со старым витязем, который рассказал ему о подвигах убитых в боях героев. Илорские монахи казались мне последними из тех витязей, которые всю жизнь воевали с чудо­вищами и драконами и о жизни которых теперь на­поминает только картина на стене.
Позже, служа в сухумской Преображенской церкви на кладбище, я общался с монахами, которые были погребены там,- общался не с живыми, а с мертвыми, не через слово, а через неповтори­мое чувство их присутствия.
Особенно я любил старые могилы, на которых лежали плиты серого цвета, выщербленные ветром и выжженные солнцем. На них не сохрани­лись надписи - только каменные или железные кресты указывали на то, что здесь погребен хрис­тианин, В крест, который осеняет и сторожит мо­гилу, как бы воплотились скорби и труды земной жизни. Человек-христианин несет крест, данный ему Богом, на своих плечах, шатаясь и часто па­дая под его тяжестью, а после смерти крест благословляет его переход в вечность, становится тем ключом, который открывает врата рая; даже пере­кладина креста похожа на две руки, поднятые для благословения могилы.
Кладбище - это особое место, где время сопри­касается с вечностью. Там по-иному светит солнце, как будто с материнской нежностью согревая своим теплом могилы. Особенно красиво кладби­ще ночью при свете луны. Деревья похожи на чер­ные силуэты, а могилы - на подземное жилище мертвых, которые на самом деле не мертвы: они говорят друг с другом, только мы не слышим их голосов. Ограды вокруг могил похожи на ожере­лья, а плиты - на камни из агата. Церковь, зали­тая лунным светом,- как скала из белого камня. Странное чувство: кажется, что церковь освещена изнутри, что там по ночам идет служба, что там молятся священники, которые служили в Преоб­раженском храме и теперь погребены на кладбище.
Это какая-то невидимая глазами Литургия; кажет­ся, что из церкви доносится безмолвное пение, от которого трепещет сердце. Ночные часы на кладбище около храма - это таинственный про­свет в вечность.
Я люблю старые могилы, мы дружим с ними; проходя мимо некоторых из них, я чувствую, что здесь лежат мои друзья, которых мне хочется спро­сить о том мире, что открывается за гранью смерти. Некоторые могильные камни мне хочется поце­ловать так, как целуют лицо старого друга. И здесь я опять вижу свой духовный проигрыш,- опять потеря: я понимаю теперь, что мало молился о мерт­вых, что мой союз с ними мог бы быть более тес­ным. И я прошу тех, кто прочитает эти строки: не проходите равнодушно мимо могил, скажите хотя бы два слова: «Помяни, Господи», «Упокой, Гос­поди». Это будет милость покойнику, словно вы протянете чашу с холодной водой путнику в зной­ный день. Человек нуждается в любви, но мерт­вые нуждаются в ней больше, чем живые. Пусть живые будут милостивы к мертвым и нежны к ним в своем сердце.
И вот, сидя у какой-то безвестной могилы, я вспоминаю моих наставников, духовных братьев и сестер, ушедших раньше меня в вечность; моги­лы их далеко отсюда. Я смотрю на эту могилу, как на образ их могил. И почти всегда в моем сердце тонкая тоска - я не дал человеку того, что должен был дать, я неоплатный должник перед моими друзьями уже потому что мало способен любить. И поэтому я прошу у безмолвных могил: научите меня любви. Когда в какие-то мгновения Господь дает испытать любовь, то понимаешь, что это есть истинная жизнь, а остальное - серый сон. Только любовь делает жизнь глубокой, только любовь делает человека мудрым, только любовь дает силы с радостью нести страдания, только любовь гото­ва страдать за других и быть благодарной за это, как за приобретение, только любовь вливается го­рячей волной в сердце. В другое время сердце хо­лодно, как камень.
Я не умею любить. Но Господь дал мне возмож­ность, как счастье, и в то же время в укор мне, встречи с теми, у кого в сердце была нелицемер­ная любовь, которую они стяжали, как воин добычу на войне, в борьбе с собой. Этими людьми существовал и существует мир. Но большей час­тью они остаются неведомыми миру. И только после смерти, и то не всегда, открывается, кто они.
И вот я сижу на могиле и вспоминаю их име­на; я начинаю беседу с ними, как с живыми. Я не жду ответа, вернее, я слишком оземлен и груб, что­бы слышать их ответ. Но для меня счастье, если в эти минуты Господь дает мне хоть несколько слез, выжатых из моего сухого сердца. Я думаю, что если даже мои слова не дойдут до них, то хотя бы одна слеза, упавшая на могилу, не пропадет бесследно: ее услышат мертвые.
СХИМОНАХ АВРААМ
Схимонах Авраам (Чхетиани) Во дворе Мцхетского монастыря святой Нины, называемого Самтавро, находится могила, перед которой часто останавливаются паломники, посещающие эту святую обитель. Надпись на мо­гиле гласит, что здесь погребено тело схимонаха Авраама (Чхетиани), который прожил на земле больше ста лет.
Схимонах Авраам (Чхетиани)

Каждая могила хранит свою тайну. Но есть могилы, подобные святым местам, где сама благодать Божия безмолвно свидетельствует о подвижнической жизни усопшего. Легко и радостно у та­кой могилы. Она как бы зовет к себе людей, как усталого путника - журчание ручейка.
Поколения за поколениями приходят на эту землю и уходят, как волны реки или листья деревьев, которые распускаются весной, а осенью па­дают на землю, и порывы ветра уносят их в неведомую даль. Время, как тиран, властвует в этом мире, оно разрушает все, что создано человечес­кими руками. Когда-то Мцхета был столичным городом, обнесенным мощными крепостными сте­нами, где высились царские дворцы, утопающие в роскошных садах. Теперь от них не осталось даже руин; только святыни стоят, как острова, в потоке времени, как будто они отразили бурю веков. За­бывается мудрость правителей, военные подвиги героев, но народная память хранит имена тех, кто посвятил свою жизнь Богу, чье сердце горело христианской любовью к людям. Даже по смерти их могилы светятся, как лампады, духовным сияни­ем и свидетельствуют, что они невидимо пре­бывают с нами. Одним из таких подвижников был схимонах Авраам, о котором жители Мцхе­та, знавшие его или слы­шавшие о нем от своих родителей, вспоминают с неизменной любовью и уважением.
Автору этих строк вы­пало на долю счастье несколько раз в жизни видеть этого подвижника, тогда уже глубокого старца, и беседовать с ним. Такие люди представляют собой как бы живые иллюстрации к древним патерикам, потому что они хранят в душе своей отблеск того Фаворского света, который так дивно сиял в пустынях Фиваиды и Гареджи. Первое, что поражало в схимона­хе Аврааме, это его доброта и незлобие,- казалось, он забыл, что в мире существуют грех и обман. На каждого человека он смотрел глазами ребенка, не подозревая ни в ком лжи и зла.
Несмотря на старческие годы, ходил он уди­вительно легко и быстро. Он прислуживал священникам как пономарь, звонил в колокол и уби­рал алтарь. Часто, разжегши кадило во дворе, он почти бежал с ним через весь храм в алтарь, что­бы своим промедлением не огорчить служащего священника. Во время Литургии он стоял и пла­кал, часто ударяя себя в грудь, как будто каялся не только в своих грехах, но и за тех, кто просил его молитв. Единственным, в чем он оказывал непо­слушание, была его привычка ходить в одном и том же старом подряснике, покрытом латками. Священ­ники очень любили его и потому покупали для него новую одежду, но она куда-то исчезала, и он снова появлялся в стареньком, похожем на халат подряс­нике и выцветшей от времени скуфейке. Я был сви­детелем, как один священнослужитель делал ему выговор за то, что он подарил кому-то только что сшитую скуфейку и опять ходит в старой. А отец Авраам стоял молча, внимательно слушая его, даже слегка кивая головой, как бы соглашаясь, с таким видом, будто его уличили в преступлении. Но было видно, что и следующую скуфейку ожидает та же участь: очутиться на голове какого-нибудь бедного монаха или монахини.

Схимонах Авраам (Чхетиани)

Нестяжательность отца Авраама была порази­тельной. В его келий не было ничего, кроме тахты, покрытой войлоком, стола и табуретки. На сто­ле лежали две или три книги - и больше ничего. Впрочем, сделаю маленькую оговорку. Однажды на этом столе я увидел пачку от папирос «Казбек», и вкралась в сердце мое мысль, что старец курит. Я подумал с некоторой тяжестью в душе: «Ну и что же, и у подвижников могут быть свои слабос­ти», но вдруг отец Авраам открыл коробку, и я уви­дел в ней не папиросы, а иголку с нитками, кото­рыми он латал дыры на своем подряснике.
Об отце Аврааме рассказывал мне игумен Пи­мен (Рассахань), который в миру был столяром и часто исполнял работы для собора Светицховели.
Он говорил, что отец Авраам тайно помогал неко­торым бедным семьям во Мцхета. Когда кто-нибудь Давал ему милостыню или когда он получал скром­ную плату пономаря, то в тот же день отдавал ее, так что никогда не хранил даже мелкой монеты. Когда его звали на трапезу или давали приноше­ние с панихиды, то он уносил пищу к себе в келию, оставлял для себя очень немного, преимущественно хлеб, а остальное вечером относил в какую-нибудь бедную семью. Он старался, чтобы никто об этом не узнал, выходил из ворот крадучись и быстро возвращался назад.
У него была особая любовь к молитве. По ночам часами молился на паперти, затем двенадцать раз обходил с молитвой собор Светицховели, какая бы ни была погода. Однажды зимой, после снегопада, когда снег лежал на улице сугробами, отец Авраам, исполняя свое правило, ночью обхо­дил собор. Он был уже нездоров, с ним случился обморок, и он пролежал до утра в снегу. Утром его подняли и полумертвого принесли в келию. Архимандрит Парфений (Апциаури) постриг его в великую схиму, дав ему имя в честь преподобного Авраамия Затворника. Его можно назвать «муче­ником ради молитвы».
После смерти схимонаха Авраама монахини Самтаврского монастыря, которые почитали старца как своего отца, испросили у Патриарха благо­словение похоронить его во дворе обители святой Нины, на небольшом монашеском кладбище.
Это место богато святынями, памятью о том, что дорого верующему сердцу. Здесь была святая Нина, здесь - гробница равноапостольных царей Мириана и Наны, здесь - мощи священно-мученика Авива. В монастыре находится чудотворная Иверская икона Божией Матери, и к этому духов­ному сокровищу прибавилась еще одна жемчужи­на - могила схимонаха Авраама.
АРХИМАНДРИТ ПАРФЕНИЙ
В 70-х годах я преподавал церковнославянский язык в Мцхетской Духовной семинарии и временно исполнял обязанности инспектора. Рек­тором семинарии в то время был епископ Тадеоз (Иорамашвили).

Ныне архиепископ Тианетский и Пшав-Хевсуретский.


Он имел обычай по вечерам вместе с семинаристами посещать небольшое мо­настырское кладбище в Самтавро, где находилась тогда семинария. Владыка Тадеоз благословлял за­жигать свечи на всех могилах, этих маленьких островках среди потока времени. Это была неза­бываемая картина. Свечи казались звездочками, спустившимися на землю, а звезды на небе - го­рящими свечами. Владыка Тадеоз садился около какой-нибудь могилы и молчал. Никому не хоте­лось прерывать этого молчания. Собор Преобра­жения в ночном полумраке казался огромным кам­нем, принесенным с Фавора во Мцхета. Казалось, что в этом соборе безмолвно молятся те, кто жил в монастыре с самого его основания, чьи тела по­чивают в земле Самтаврского монастыря, а имена известны только Богу.
Из окон келий, в которых жило несколько пре­старелых монахинь, струился свет - большую часть ночи они посвящали молитве. Они казались мне последними воинами, еще оставшимися на поле битвы, с которого смерть уносит их души одну за другой в вечность, подобно тому как осенний ве­тер срывает с деревьев их золотистый наряд и на ветвях остается лишь несколько чудом уцелевших листьев.
Я помню эти минуты молчания или, скорее, безмолвного разговора с ушедшими из этого мира. Каждая могила хранит свою тайну; в каждой могиле заключена летопись чьей-то жизни.
Архимандрит Парфепий (Ащиаури)
Владыка сидел, пока не догорали свечи, подоб­ные скоротечной жизни людей, и могилы снова погружались во мрак, как бы в сон до Страшного суда. Как будто темная вуаль ночи спускалась на кладбище, а свет звезд становился еще ярче. Осо­бенно красив был монастырь в лунную ночь, когда потоки фосфорического света, как небесный дождь, струились по земле и белые стены храма казались голубыми, а тени, падающие на землю, словно выкованными из серебра. Облака, окружа­ющие луну, на какие-то мгновения казались ог­ромными фиалками, которые расцвели ночью, а когда ветер гнал облака, то луна была похожа на корабль, который захлестывают волны: он то по­гружался в пучину, то выплывал опять, то рассе­кал тучи, как воду, оставляя после себя клубящу­юся пену Можно было долго смотреть, не отры­вая глаз, на этот бой луны с облаками. Но сидя недалеко от владыки Тадеоза, я больше всего смот­рел на свечу, горевшую на одной одинокой мо­гиле, в которой был погребен архимандрит Парфений (Ашщаури) - монах, с ранней юности посвятивший себя Богу и доблестно переживший время кровавых гонений на Церковь.
Отца Парфения я первый раз увидел еще до сво­его монашеского пострига, в Сионском соборе.
После вечерней службы в собор вошел незнако­мый мне монах, который сразу же приковал мое внимание, как будто я увидел что-то необычайное. Какой-то особенной, тихой и легкой походкой, как бы лишь слегка касаясь пола, он прошел через храм и опустился на колени перед Крестом равноапостольной Нины. Что-то неземное было в этом человеке: казалось, он, находясь в этом мире, не замечает его. Лицо его было удивительно светлым, как горящая лампада, от которой струятся волны мягкого света. Но что меня больше всего порази­ло в нем, так это какая-то особенная внутренняя тишина, которую, как я узнал потом, он стяжал многолетним подвигом отшельничества и безмол­вия. Он выглядел так, словно сошел в наш мир со страниц древнего патерика. Я хотел подойти к не­му под благословение, но боялся помешать его молитве. Когда он встал с колен и направился к вы­ходу, казалось, что тень скользит по храму. Впо­следствии я узнал, что его вызывал к себе Патри­арх Мелхиседек - по причине, которая послужи­ла испытанием для его монашеского смирения. За городом Мцхета жил старый инок по име­ни Платон, который называл себя «тихоновцем» и, хотя посещал храмы, не причащался и, как вся­кий раскольник, поносил духовенство, особенно Патриарха Мелхиседека. И вот он заболел и пос­ле долгих колебаний решил все же причаститься. Он послал людей из числа своих многочисленных поклонников к мцхетскому священнику с просьбой принять его в общение с Церковью и причастить. Тот, разумеется, обрадовался, но тем не менее сна­чала запросил Патриархию, откуда получил утвер­дительный ответ. Жилище Платона находилось горах, и престарелый настоятель послал поисповедовать и причастить больного отца Парфения, который числился в Светицховели вторым свя­щенником. Однако, выздоровев, монах Платон рас­каялся не в прежней вражде против Церкви, а в сво­ем причащении и стал поносить Патриарха с еще большим озлоблением. (Характерно, что у рас­кольников такая хула принимает формы одержи­мости.) Патриарх, узнав, что отец Парфений при­частил Платона без его ведома, отлучил самого отца Парфения от богослужения и причащения на сорок дней. Тогда отец Парфений привез Патри­арху письмо от его секретаря, где было написано, чтобы Платона причастили. Патриарх, прочитав бумагу, сказал: «Отец Парфений, я вижу, что ты не виноват, но слово Патриарха не изменяется, по­этому неси епитимию, которую я тебе дал». После этого ответа отец Парфений пришел в Сионский собор, где поблагодарил Господа за ниспосланную ему скорбь. Тогда-то я впервые и увидел его.
Я пишу об этом так подробно, потому что я увидел его необычайно спокойным, как бы погруженным в бездну смирения. Ни волнения, ни раз­дражения, ни беспокойства, а только глубокий и ничем не нарушаемый мир, как светлая печать, лежал на его лице. Казалось, что этому человеку всё равно: будут бросать в него камнями или цве­тами - от этого не дрогнет ни одна черта на его лице, не изменится выражение его глаз, которые спокойно смотрят на мир и в то же время как буд­то не видят его.
После своего монашеского пострига и рукоположения я часто приходил к отцу Парфению на исповедь. Исповедоваться у него было очень легко, я думаю, потому, что в это время он читал про себя Иисусову молитву, что было его постоянным внутренним деланием. Ни одного укоризненного слова, ни одного нетерпеливого или грубого дви­жения, на которые так болезненно реагирует ис­поведующийся, как бы заранее ожидая презрения к себе, отец Парфений никогда себе не позволял. Обычно, сидя на стуле, он терпеливо выслушивал исповедь и только соболезновал, как соболезнуют больному или попавшему в несчастье.
Архимандрит Парфений (Апциаури) и схимонах Авраам (Чхетиани)

Исповедь у отца Парфения всегда ассоцииро­валась у меня с картиной: изо рта кающегося греш­ника выползают змеи, одна за другой. Этих змей своей молитвой, точно заклинанием, вызывал из глубин человеческой души через слова покаяния отец Парфений. Другие люди также отмечали, что во время исповеди у отца Парфения снимались какие-то внутренние преграды и заслоны, перед ним хотелось каяться во всем, а после покаяния приходила какая-то особая радость, как у выздоравливающего от опасного недуга, который после тяжелого забытья и бреда открыл глаза и увидел свет солнца. В то же время своей добротой отец Парфений вовсе не потакал грехам, он почти всегда давал епитимий, но с такой заботой и участи­ем, с какой врач дает больному целительное ле­карство. Он говорил, что от исполнения епитимий благодать скорее возвращается к человеку.
За время моего общения с отцом Парфением я никогда не видел его раздраженным, рассерженным или впавшим в уныние. Есть выражение Чшти из себя», а отец Парфений, казалось, все­гда пребывал умом в своем сердце и никогда не выходил из него, как из своей келий.
К сожалению, я мало знал о внешних обстоя­тельствах жизни отца Парфения. Шестнадцати лет он пришел в Шио-Мгвимский монастырь, где на­стоятелем тогда был архимандрит Ефрем (Сидамонидзе), будущий Патриарх Грузии. Были тяже­лые революционные годы. На Церковь обруши­лись кровавые гонения, перед которыми меркнет черная слава Нерона и Диоклетиана.
Из Шио-Мгвимского монастыря вывезли всех монахов и заперли их в Метехском храме, превра­щенном в тюрьму. Часть из них расстреляли, дру­гих сослали, остальных же - и в их числе был отец Парфений - после допросов и издевательств вы­пустили на свободу. Так началась для него одис­сея странствий из одного заброшенного монасты­ря в другой, где ему приходилось скрываться, как зверю от охотников, и там его ловили, избивали, изгоняли или бросали в тюрьму.
Однажды ко мне подошел житель Мцхета и сказал: «Я гуриец, а гурийцы общительны, как испанцы; они вступают в разговор даже не позна­комившись, поэтому я хочу рассказать вам один случай из моей жизни. Недавно умер мой брат, которого я очень любил; он умер в приюте для сумасшедших. Мой брат был полковником импера­торской гвардии и был предан императору всей душой, как иногда можем быть преданы мы, гу­рийцы, в душе всегда романтики. Хотя Гурию считали революционной, она дала людей, которые шли на смерть, защищая трон. Когда мой брат уз­нал о свержении и убийстве царя, то это так пора­зило его, что он сошел с ума, но, может быть, это безумие спасло ему жизнь - как больного его не трогали. Он ходил по улицам нашего села в Гурии и повторял: "Император, восстань, император, выйди из могилы!". Он был действительно силь­ный духом и в безумии сохранил свое благород­ство. А я испорчен и отравлен, я хочу верить в Бога и не могу.
Мне запомнился один случай,- продолжал он.- Однажды я со своими друзьями охотился в горах Дзегви. Там стоит монастырь во имя Свя­той Троицы, уже давно покинутый и разоренный. Мы не ожидали встретить там ни одной челове­ческой души и вдруг, глубокой ночью, увидели свет, который горел в домике около храма. Мы были уставшие и решили переночевать там. Дверь была открыта, мы вошли внутрь и увидели мона­ха, который стоял на молитве. Услышав наши шаги, он повернулся к нам. У него не было ничего, кроме сухарей и нескольких картофелин, но узнав, что мы голодны, он сварил нам весь картофель, который у него был, и предложил эту трапезу. Потом он указал на войлок, лежавший на полу, где можно было бы прилечь, а сам продолжал мо­литься. Мы были одеты в бурки, так что холод не был страшен для нас. Мы были рады крыше над головой и наутро, поблагодарив его, ушли. Я не­доумевал: "Какая сила заставила этого человека переносить холод, голод и ожидание, что его схва­тят, как преступника, бросят в тюрьму и расстре­ляют без суда?". И в то же время я думал: "Зна­чит, он видит то, чего не вижу я, слепой. И если бы я мог, то как бы охотно поменялся с ним местом в жизни!".
Прошли годы. У меня подрастали дети, но я чув­ствовал себя чужим в своей собственной семье. Иногда я брал хлеб и бурку, говорил, что иду на охоту, а на самом деле просто уходил в горы, чтобы побыть одному. Как-то зимой, в снежную погоду, я поднялся на Зедазени и здесь снова встретился с тем же монахом Парфением. Он был нездоров, и у него не было продовольствия. Я сказал ему: "Помнишь, как ты накормил нас в Дзегви, теперь прими добро за добро". Я оставил хлеб, который взял с собой, затем спустился во Мцхета и принес ему пищу, но, чувствуя, что я нарушаю его безмолвие, ушел в другое место. Теперь архимандрит Парфений служит в Мцхетском соборе, я иногда бываю у него. И он, вспоминая время гонений, говорит, что это было лучшее время в его жизни, он никогда не был так счастлив, как тогда».
Я рассказал о нашей беседе отцу Парфению, и он помолчав, ответил: «Да, я это помню. Я думал, что пришли меня арестовывать, а это были охотники». Тогда кругом были сыщики и тайные агенты, тогда брат боялся родного брата. «Вскоре поел этого,- продолжал отец Парфений,- я ночевал в одной знакомой семье в Дзеггви. Там стали говорить о тяжелых временах, которые переживал народ Я только сказал: "Откуда течет вода, туда она собирается снова". И когда меня арес­товали то эти слова предъявили мне, как обви­нение что я агитирую за возвращение прежнего строя. Несколько лет продержали в тюрьме сре­ди уголовников и воров, а затем все-таки выпу­стили».
Справа налево: архимандрит Парфений (Ащиаури) и иеромонах Рафаил (Карелин).
Отец Парфений был очень немногословен, по­чти никогда не рассказывал о себе. А своих духовных чад учил покорности воле Божией и Иисусо­вой молитве. Мне он всегда казался кротким го­лубем, который всю жизнь летал по пустынным горам, и здесь, в миру, не запачкал сажей и грязью человеческих грехов свои крылья.
Когда после Второй мировой войны стали от­крываться храмы, вызвал к себе из Иоанно-Зедазенского монастыря отца Парфения Патриарх Калистрат (Цинцадзе) и сказал, что назначает его священником в Светицховели. Отец Парфений долго отказывался. Патриарх Калистрат, будучи добрейшим человеком, просил его, как просит отец сына, и наконец сказал: «Во имя монашеского по­слушания, в котором ты клялся в день своего по­стрига, я повелеваю тебе идти в Светицховели и жить там, исполняя монашеские правила и совер­шая Литургию». И после этих слов отец Парфе­ний повиновался.
Надо сказать, что он имел характер не только незлобивый, но простой и бесхитростный. Некоторые люди злоупотребляли этим, и ему иногда трудно было сразу понять, что его обманывают.
Когда я последний раз встретился с отцом Парфением в Мцхета, то почувствовал, что скоро предстоит разлука с ним. Он казался живой легендой о монахах, ушедших от нас, о тех, кто сохранял веру в пустынях, затворах и тюрьмах.
Вспоминают, что святой схиигумен Кукша говорил паломникам из Грузии: «Зачем вы ездите ко мне, когда у вас есть архимандрит Парфений?».

Память преподобного Кукши Одесского (+1964) совер­шается 16/29 сентября.


Странное создание человек! Он не ценит то, что имеет! А когда теряет, то у него точно раскрыва­ются глаза, и ему кажется, что он бы дорожил людьми, которых знал прежде и которых уже нет, как сокровищем, если бы прошлое можно было возвратить.
Отец Парфений был ручейком, который поил нас, изнемогающих от гордости и страстей, живо­творящей водой смирения. Он учил нас не только словом, но и жизнью, не только жизнью, но и тай­ной молитвой. Вся жизнь монаха - это духовная битва. Монах, сохранивший обеты, спит в своей могиле, как витязь, не побежденный на поле боя.
Свеча, зажженная на надгробном камне в Сам-тавро, наполняла мое сердце не только воспоми­наниями о прошлом, но и благодарностью за то, что я встретил в своей земной жизни этого удиви­тельного подвижника.
Архимандритство твое да помянет Господь Бог во Царствии Своем!
.
ГЛИНСКОЕ БРАТСТВО НА ИВЕРСКОИ ЗЕМЛЕ
Возрожденная во время Второй мировой вой­ны Глинская Рождество-Богородицкая пус­тынь стала преемницей и продолжательницей тра­диций знаменитого Оптинского монастыря. Здесь дивными цветами процвело то духовное предание монашества, которое золотой нитью тянулось от Фиваиды к Афону, от Афона через преподобного Паисия Величковского к Валахии, оттуда - в Рос­сию, в скиты брянских лесов и в Оптину Это пре­дание называется старчеством. В обителях, хра­нивших духовную традицию старчества, главным делом считались не внешние подвиги, а отречение своей воли и совершенное послушание старцу. Дерзаем сказать, что старец являлся для монахов тенью Бога на земле; монах должен был принести в жертву то, чем согрешил Адам: волю, которая У нашего праотца склонилась к греху, рассудок, ко­торый некогда был обманут змеем, душевные чув­ства, которые в фантастических образах предста­вили первому человеку, что он может быть неза­висимым от Бога, даже больше - равным Ему. Монах отдает старцу свою волю, и этим исцеляет­ся язва своеволия, которая непрестанно источает гной, отравляющий духовные силы человека; он отказывается верить своему уму, он говорит сво­им помыслам: «Вы лжете», и так ум его становится свободным от внутренних противоречий, от мыслен­ной борьбы, от фантасмагории образов и может без труда сочетаться со словами молитвы. Ум отдавше­го себя в послушание становится световидным.
Наша праматерь залюбовалась чудным дере­вом, она была пленена желанием узнать вкус его плода, очарована своей собственной фантазией и словами демона. Теперь монах приносит в жертву свои чувства и влечения, он не верит им, он гово­рит себе: «Вы хотите обольстить меня ложным призраком правды. Если я вижу белый цвет, то я не поверю своим глазам, пока старец не скажет, что это белый; если я увижу черный цвет, то не пове­рю, пока старец не подтвердит это. Есть только два полюса моей жизни: один - это истинное добро, всецелое послушание старцу; второй - это ложь и грех, вера самому себе. Слова старца - свет, в ко­тором отразился вечный небесный свет. Мои по­мыслы - тьма, в которой отразилась тьма ада». Эгоизм и самость - это ложная жизнь, которая рождает фантазии. В послушании фантазии исчеза­ют, как тени в лучах солнца. Ум приближается к сво­ей первоначальной простоте. В послушании монах получает особую прозрачность ума, которая позво­ляет ему видеть то, что скрыто от мудрецов сего мира, наполнивших ум свой образами земных предметов. В послушании воля получает новую силу: рука стар­ца, как ангельское крыло, поддерживает монаха. В послушании отступают страсти, как звери перед хлыстом укротителя, и душа чувствует новое состо­яние - тепло Божественной любви.
Послушание требует постоянного самоотверже­ния. Непокорностью наставнику, не только внеш­ней, но и внутренней, как движением сердца, отталкивающим слова наставника, разрушается связь между ним и учеником. Внутреннее сопротивление делает монаха немощным, демон обманывает его. Оно связывает руки старца, который не может уже помочь монаху и перед непослушанием чувствует свое человеческое бессилие. Поэтому послуша­ние - это не пассивное состояние души, а непре­станно продолжающаяся жертва.
Старчество - это духовное отцовство. Отно­шения между старцем и его послушником - са­мые близкие из тех, какие могут быть на земле. Дух старца как бы живет в душе послушника и управляет ею. Только в Православии старчество сохра­нилось таким, каким было у древних монахов. В других конфессиях оно исчезло, но и не во всех православных монастырях оно сохранилось.
Каковы условия послушания для монаха? Пер­вое - неверие себе; второе - готовность исполнить то, что говорит старец, без оценок и рассуж­дения, без критики его слов; и третье - постоян­ное открытие старцу своих помыслов.
Что нужно со стороны старца? Духовный опыт, постоянная молитва и благословение на старчес­кое служение от его отцов. При малейшем укло­нении от Православия старчество разрушается и упраздняется. Без благодати старчество невозмож­но, оно превращается во внешнюю дисциплину, а иногда и в самодурство. Старец - звено в живом монашеском предании; он принял его дух, хранит его и передает ученикам. Есть картинка: ласточка прилетает в гнездо с пищей: ее птенчики широко раскрывают клювы, ожидая, что мать накормит их, а она знает, сколько кому дать. Так послушник Должен воспринимать слова старца: как голодный птенчик, ожидающий пищу. Если он сам захочет добыть пропитание, то выпадет из гнезда и разо­бьется о землю, а если поест больше, чем надо, то может умереть.
Что испытывает послушник? Прежде всего, отраду и легкость; его сердце поет от радости, ему легко исполнять послушание, как будто он не идет по земле, а летит на крыльях. Если даже послуш­ник упадет в наказание за свое непослушание, но покается, то старец поднимет его и вновь поста­вит на ноги. Если даже он будет истекать кровью, то старец даст ему сбою кровь, и он останется жив. Тот, кто живет рядом со старцем, отсекая свою волю, получает от Бога сугубый дар.
Глинские старцы были хранителями этого жи­вого предания, которое так ярко просияло в лице преподобных Льва, Макария, Амвросия и других старцев Оптиной пустыни.
Старцы вспоминали, как во время хрущевских гонений митрополит Крутицкий Николай говорил им: «Пока я жив, Глинскую пустынь не закроют».

Митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич; +1961), будучи председателем ОВЦС, с самого нача­ла хрущевских гонений предпринимал энергичные усилия по предотвращению массового закрытия храмов и монасты­рей. Но безуспешно. В 1960 году по указанию Совета по де­лам Русской Православной Церкви он был уволен на покой и лишен возможности совершать богослужение. 13 декабря 1961 года митрополит Николай скончался в московской Бот­кинской больнице при невыясненных обстоятельствах.
Но он неожиданно умер: не то его убили, не то его сердце разорвалось от горя,- и после его смерти монахов выселили из обители: огонь гонений, полы­хавший по всей стране, достиг Глинского монасты­ря и оставил от него одни стены. Монахи, как сиро ты, лишившиеся отеческого дома, разошлись по раз­ным городам и весям. Старцы предсказали, что оби­тель будет открыта снова, и, живя в разных концах огромной страны, прилагали все силы к тому, чтобы служба по глинскому уставу, завещанная его богомудрым основателем игуменом Филаретом, не прекращалась. Они надеялись, что настанет время, когда вновь откроется их монастырь и в родную оби­тель вернется ее чудотворная икона - образ Рожде­ства Пресвятой Богородицы.


Игумен Филарет (Данилевский; f!841) - почитаемый глинскими монахами всех поколений строитель и возобновитель Глинской пустыни после десятилетий ее упадка. Был настоятелем монастыря в течение почти четверти века - с 1817 по 1841 год. Игумен Филарет составил и ввел в оби­тели строгий общежительный устав по образцу Афонского. Благодаря отцу Филарету Глинская пустынь стала одним из немногих российских монастырей, где уставом было утверж­дено старческое окормление.
Глинским монахам они завещали и в миру дер­жаться друг друга, а когда откроется монастырь, снова собраться вместе под его сводами, и даже если кто-нибудь будет тяжело болен, то привезти его и ухаживать за ним, как положено членам одного се­мейства. Старцы рассказывали о своих наставни­ках-подвижниках, похороненных на монастырском кладбище, и в их словах звучала скрытая грусть, что они сами не умерли еще до закрытия обители и не легли рядом со своими отцами, а оказались стран­никами в этом чуждом для них мире.

Многие изгнанники из великой обители обре­ли пристанище на священной Иверской земле. Среди них - последние глинские старцы и их по­слушники, встречи с которыми даровал мне Господь на моем жизненном пути.

Митрополит Зиновий

Еще в 20-е годы, после первого разгрома Глин­ской пустыни, по Промыслу Божию, в Грузию при­ехал один из глинских монахов - Зиновий (Мажуга). Он получил рукоположение в иеромонахи в Драндском монастыре, который тогда не был за­крыт, затем жил в пустыне за Сухуми, около грече­ского села Георгиевка, и стяжал большую любовь и уважение местных жителей. Я несколько отступ­лю в сторону, чтобы рассказать об одном эпизоде. В 70-х годах этот глинский монах, в то время уже митрополит, Зиновий приехал из Тбилиси на несколько дней в Сухуми. О его приезде стало из­вестно жителям Георгиевки. Некоторые из стари­ков знали его лично, а другие слышали о нем по рассказам. Они пришли к владыке Зиновию и про­сили его посетить Георгиевку. Владыка Зиновий согласился. По случаю его приезда в селе устрои­ли праздник. На улицу вынесли столы и скамьи для трапезы. Греки приводили к нему своих детей, чтобы он благословлял их. Владыка Зиновий по­бывал на том месте, где раньше была его пустынька. Он вспоминал, что некоторое время жил в лесу ; в шалаше, а один раз ему даже пришлось ночевать в дупле огромного дерева. Был такой случай. Од­нажды председатель сельсовета Георгиевки выз­вал монаха Зиновия и сказал: «На мое имя из цен­тра поступило распоряжение арестовать тебя». Тот ответил: «Я не прописан в селе, поэтому вы не от­вечаете за мое местонахождение». Председатель сказал: «Я знаю об этом. И вызвал тебя, чтобы пре­дупредить. Наверно, за тобой придут сегодня но­чью. А теперь поступай как знаешь. Но помни, что я тебе ничего не говорил». Надо было скрываться. Зиновий рассказал, что его ищут, одной греческой семье, особенно близкой к нему. Отец этого семей­ства решился проводить его в уединенное место в глухом лесу, где он должен будет скрываться не­сколько недель, до тех пор пока не минует опас­ность. Обычно аресты производились кампания­ми: набирали по плану определенное число людей, а затем наступала пауза до следующей кампании, вернее, охоты за людьми, как за зверями. Монах Зиновий быстро собрался. Этот человек помог ему нести несколько верст теплую одежду, войлок и Другие нужные вещи. Он оставил Зиновия одно­го и вернулся в деревню, пообещав навестить его на следующий день. Ночевать в лесу в горах даже в летнее время холодно. Зиновий долго искал место, где можно было бы устроить ночлег.
Митрополит Зиновий (Мажуга)

Наступали сумерки: он утомился, сел у большого дуба и ре­шил отдохнуть, но от пережитого волнения и тя­гот долгого пути погрузился в глубокий сон, по­хожий на беспамятство. Вдруг он слышит, что его окликают по имени. Просыпается и видит: уже день около него стоит сын грека, проводившего его в лес бледный от страха. «Тебя Бог спас,- сказал юно­ша,- ты заснул около берлоги медведя, посмотри, вот свежие следы. Зверь несколько раз обошел де­рево, у которого ты спал; как он не набросился на тебя, что его испугало - не знаю. Должно быть, свя­той Георгий помог тебе». (В этом селе был храм свя­того Георгия, и само село называлось Георгиевкой в честь святого великомученика.) «Через несколько часов,- рассказывал владыка Зиновий,- пришел мой хозяин-грек со своими родственниками. Они сделали мне шалаш из веток и нескольких досок, где я мог спать и прятаться от непогоды. Тайком, по очереди они приносили мне пищу. У меня не было ничего, кроме четок, и я целый день ходил по лесу и читал Иисусову молитву. Наконец мне ска­зали, что я могу вернуться. Эти люди рисковали не только своим положением, но и жизнью: им грози­ли тюрьма и ссылка, если бы власти узнали, что они прячут монаха, скрывающегося от ареста».
Вообще, владыка Зиновий был человек во всех отношениях замечательный. Семнадцатилетним юношей он поступил в Глинскую пустынь, где ис­полнял различные послушания, в том числе - в пор­тняжной мастерской. Это ремесло ему впоследствии пригодилось. Он даром шил одежду для бедных жителей Георгиевки, и они запомнили это. У одного грека хранился плащ, который сшил для его отца монах Зиновий. Но люди любили его прежде всего за безукоризненную монашескую жизнь. Он был делателем непрестанной Иисусовой молитвы, и какой-то особенный внутренний свет озарял его лицо.
Владыка неоднократно подвергался арестам и ссылкам, но даже там, как бы в преддверии ада, он своим смирением и терпением завоевывал уважение как у преступников, так и у надзирателей тюрем, следователей и судей, которые большей частью были в то время попросту садистами, наслаждавшимися болью своих жертв и своей звериной властью. Вла­дыка Зиновий говорил, что в ссылке получил разре­шение уединяться в лес для молитвы, что было не­слыханным доверием к заключенному, поскольку уход в лес считался бегством и человека, который решился бы на такое самовольно, охрана могла убить на месте. В воскресные и праздничные дни он пользовался этим разрешением: уходил на берег не­большого пустынного озера и молился. Владыка го­ворил, что однажды в праздник Божией Матери по­лучил там некое знамение о своем освобождении, но не рассказывал, что это было за знамение.
Владыка имел особенное молитвенное усердие к Божией Матери. На вопрос одного иеромонаха о том, что надо делать, чтобы остаться верным Христу и перенести все испытания, если вновь начнутся кровавые гонения на Церковь, митропо­лит ответил: «Молись Божией Матери и как мож­но чаще читай "Богородице Дево, радуйся". Кто читает эту молитву, того хранит Пресвятая Бого­родица. Я был в ссылке с одним епископом. От него Реоовали, чтобы он подписал бумагу о том, что он участвовал в заговоре против властей; там было Указано еще несколько лиц. Его пытали во время допросов, но он выдержал пытки и не предал своих братьев. Этот епископ рассказывал мне, что он непрестанно читал молитву "Богородице Дево, радуйся", а по ночам - канон Одигитрии, кото­рый знал наизусть. Он говорил, что чувствовал боль, но как бы приглушенно, а затем терял созна­ние. Наконец, не добившись ничего, его оставили в покое».
Слева направо: архимандрит Модест (Гамов), митрополит Зиновий (Мажут), схиархимапдрит Серафим (Ролшнцов), схиархимандрит Андроник (Лукаш)
В 1950 году Патриарх Калистрат назначил отца Зиновия настоятелем Александро-Невской церк­ви в Тбилиси и возвел его в сан архимандрита. Тогда для жилья ему было отведено помещение около храма, состоявшее из двух маленьких ком­наток. Впоследствии, когда он стал епископом, эти две комнатки так и остались его архиерейскими апартаментами.
Владыка Зиновий был аскетом в миру. Молит­венное правило он большей частью совершал ночью, а день его с утра до вечера принадлежал хра­му и людям. Главным молитвенным деланием вла­дыки была, как уже говорилось выше, внутренняя Иисусова молитва, не прерывавшаяся у него даже во время бесед. Редко можно встретить человека, Жизнь которого была бы так неразрывно связана с храмом, как жизнь митрополита Зиновия. Он собрал вокруг церкви монашествующих, которые исполняли различные должности, в основном клиросное послушание. После вторичного закрытия Глинской пустыни многие ее монахи нашли себе приют у владыки Зиновия. Он как бы заменил собой игумена для глинской братии. Одни дер­жались около владыки в Тбилиси, при Александро-Невской церкви, другие ушли в горные ски­ты, третьи подвизались на приходах,- и всем он помогал духовно и материально, заботился о них, как отец о детях. Где бы ни находились монахи Глинского монастыря, они знали, что у епископа Зиновия всегда найдут помощь и поддержку. Не­которые из них так и остались в Грузии на всю жизнь. Свой домик владыка предоставил схиархимандриту Андронику (Лукашу) 9, а сам жил в двух уже упоминавшихся маленьких комнатках около храма, похожих на монашескую келию.
Нередко владыка оказывал людям милость тайно, о чем узнавали уже потом и случайно. Некоторые монахи рассказывали мне, что когда они стояли в храме, то владыка Зиновий, проходя мимо них и благословляя, незаметно давал им деньги. Он ежедневно присутствовал на всех службах, совершавшихся в храме, и на Литургии вынимал множество частиц за живых и усопших, за тех, кого он знал и о ком его просили молить­ся. В алтаре вместо епископского кресла у него стояла стасидия (специальное деревянное седа­лище для монахов, которое ставилось у стены). В своей личной жизни владыка отличался про­стотой и невзыскательностью, но церковные службы проводил с особым торжеством и благо­лепием.
Многие опытные священники и духовники специально приезжали в Тбилиси, чтобы уви­деться с митрополитом Зиновием. Несколько раз посещал владыку и отец Савва, когда ездил в Сигнахи к мощам святой Нины и к другим свя­тыням. Он указывал на него как на пример архи­ерея-аскета, который, пребывая с утра до вечера в храме и с людьми, среди многочисленных обя­занностей, не оставляет Иисусовой молитвы. Он говорил, что митрополит Зиновий - пример того, что можно в миру хранить Иисусову молитву, что оправдания тому, кто не занимается Иисусовой молитвой, ссылаясь на занятость,- нет. Однаж­ды я задал ему казуальный вопрос: «А если вла­дыка Зиновий скажет о чем-либо иначе, чем Вы, что мне делать?». Тот быстро ответил: «Послу­шай владыку Зиновия».
После кончины митрополита Зиновия Като­ликос-Патриарх всея Грузии Илия II (Шиолашвили) благословил похоронить его в храме. «Хо­рошо, что владыка не только духом, но и телом будет пребывать с нами»,- сказал при этом Пат­риарх.
На гробнице владыки Зиновия всегда лежат цветы как знак благодарной памяти паствы о своем наставнике и отце.
Из святых покойный митрополит особенно любил святителя Николая и советовал во всех скорбят и нуждах обращаться к нему, а если есть возможность, то как можно чаще читать акафист этому великому чудотворцу. Также любил он мо­литься мученику Иоанну Воину и преподобному Серафиму Саровскому. В последние годы своей жизни он принял тайный схимнический постриг именем Серафим. О нем, как и о преподобном Серафиме, можно сказать словами тропаря: «От юности Христа возлюбил еси».
После смерти митрополита Зиновия я дважды видел его во сне. Первый сон. После погребения он лежит во гробе, как живой. Ночь. Храм закрыт. Кто-то стучится со стороны двора в двери храма и просит у митрополита благословить его. Тот вста­ет, протягивает руку для благословения, и вдруг рука его удлиняется и достигает двери храма; он благословляет и снова ложится в гроб. Я думаю, смысл сна был таков: владыка быстро откликает­ся на молитвы людей; даже те, кто по своим гре­хам находится за дверями храма (как в древности - несущие епитимью), не лишаются его помощи и благословения, и о них возносится к Престолу Божию его молитва.
Второй сон. Также ночь. Храм освещен, и вла­дыка ходит по храму, внимательно осматривая каждый уголок. Значит, он не ушел от нас, он здесь, он как живой с нами, он незримо посещает храм, в котором был настоятелем тридцать пять лет.
Когда еще при жизни владыки Зиновия я спра­шивал его об Иисусовой молитве, то он говорил, что не следует стремиться к каким-либо высоким степеням и к особой концентрации мысли, а нуж­но в простоте сердца говорить молитву живому Богу, Который близок нам, как наша душа. Он советовал пользоваться минутами одиночества и отгонять помыслы Иисусовой молитвой. Такое делание владыка считал выше чтения книг. Он по­вторял, что Иисусова молитва прививается к сми­ренному сердцу. Своим близким владыка Зиновий рассказывал, что Иисусову молитву он приобрел в молодости, когда жил в пустыни, а в миру стара­ется сохранить се. До архиерейской хиротонии владыка иногда вспоминал свои монашеские по­слушания: то сошьет рясу, то сделает из камней четки. По молитвам Божией Матери перед ним не раз открывались ворота тюрем и лагерей, из кото­рых обычно выносили трупы. А теперь мы верим, что также по молитвам Божией Матери и препо­добного Серафима он получит на Небесах истин­ную свободу и вечную радость.
Схиархимандрит Андроник

После закрытия Глинской обители один из пос­ледних Глинских старцев схиархимандрит Андро­ник (Лукаш) жил в Тбилиси, в домике митропо­лита Зиновия при храме во имя святого благовер­ного князя Александра Невского. К сожалению, я редко навещал этого подвижника и поэтому о его Жизни знаю не много.
Схиархиманд рит Андроник находился в по­лузатворе, из дома он выходил только в храм, и я не решался беспокоить его без особой причины. Приходя к нему, я каждый раз заставал его в одном и том же положении: он нагнувшись стоял перед аналоем, на котором лежала раскрытая Псалтирь. Мне говорили, что отец Андроник келейно совер­шает все службы по уставу Глинского монастыря и в перерывах читает Псалтирь. Это правило зани­мало у него большую часть дня и ночи.
В келий у отца Андроника под стеклом в рам­ках висели два листа бумаги. На одном были написаны слова Иисусовой молитвы, а на другом стих псалма: Да не возглаголют уста моя дел чело­веческих.

Ср.: Пс.16,4.


Эти слова на стене келий словно вы­свечивали два главных подвига духовной жизни старца: молитву и внутреннее безмолвие. С име­нем Иисуса Христа он пришел в Глинскую оби­тель, с Иисусовой молитвой он беспрекословно исполнял все монастырские послушания. Даже в 50-х годах, будучи уже братским духовником, он, подобно новоначальным монахам, копал грядки на огороде, полол сорняки, мыл полы в комнатах для гостей, чистил картошку на кухне и так далее; во всех послушаниях старался быть первым. С име­нем Иисуса Христа он пережил голод, болезни, ужасы застенков и лагерей, где только чудо Божие спасло его от неминуемой смерти.
Схиархимандрит Андроник вспоминал, как однажды начальник тюрьмы, напившись допьяна, в каком-то сатанинском озлоблении хотел убить его. Когда отец Андроник понял, что ему угрожа­ет смерть, то первой мыслью было - как посту пить с запасными Святыми Дарами, которые он тайно носил на груди для ежедневного причаще­ния (Среди заключенных в лагере было много епископов и священников, иногда удавалось тай­но отслужить Литургию и освятить Дары, кото­рые потом священнослужители хранили под ви­дом сухариков.) Отец Андроник быстро развязал узелок и проглотил Дары. Начальник тюрьмы уди­вился тому, что арестант решил что-то съесть пе­ред смертью; он вынул револьвер, направил дуло на отца Андроника, выругался и нажал на курок. Револьвер дал осечку. «Тебе повезло»,- сказал он и от злости бросил револьвер на пол.
...Шло время, умирали духовные друзья, един­ственным другом отца Андроника оставалась Иису­сова молитва. Иисусовой молитве учил он и сво­их духовных чад. Она была для него защитой, уте­шением, отрадой, источником надежды и сил. Что бросалось в глаза при встрече с отцом Андрони­ком? - Это радость, которая светилась во всем его облике. Старец всегда был бодр. Мирские люди сказали бы, что он жизнерадостен, но это была Другая радость - утешение благодатью; молитва, как звезда, сияла в его сердце, и ее лучи озаряли его лицо. Он написал слова Иисусовой молитвы на стене келий как завещание своим духовным Детям, как урок своим посетителям; точно богач, он открыл свою сокровищницу, чтобы показать Драгоценности друзьям и гостям. А еще раньше он написал имя Иисуса Христа в своем сердце.
Если жизнь человека - это странствие, то Иисусова молитва - песня путника, песня о когда-то потерянном небе и вновь возвращенном рае. Иисусовой молитвы требуется подвиг жизни.
Апостол Павел писал о том, что Иисус Христос не­видимо пребывает в душе человека.

См.: Гал.2,19-20.


Иисусова мо­литва проясняет образ Христа, она становится внутренней иконой для монаха. Золотой фон ико­ны означает вечность. Для внутренней иконы - Иисусовой молитвы - тоже нужен фон - внут­реннее безмолвие. Оно достигается двумя спосо­бами; борьбой с помыслами и изгнанием их из души, а также контролем над пятью чувствами - волевой преградой для внешних впечатлений, ко­торые, оседая в памяти, заглушают, как сорняки цветы, слова Иисусовой молитвы. Поэтому вто­рым заветом старца, который читали посетители в его келий, был стих псалма: Да не возглаголют уста моя дел человеческих.
Старец не интересовался тем, что происходи­ло в мире, как будто ограда домика, где он жил, была крепостной стеной или берегом острова, за которым простиралось огромное бушующее море.
Образно говоря, наш взгляд направлен по го­ризонтали, он скользит по поверхности земли; мы живем ее прахом, мы жадно, как губка воду, впи­тываем в себя рассказы о событиях, которые происходят в мире. Мы сами бросаем свою душу в веч­но бушующее горько-соленое море. Земля стала нашей стихией, и поэтому имя Господа Иисуса Христа не сочетается с нашим сердцем - в нем дру­гой дух, дух страстного мира. Мы его пленники и настолько свыклись с этим пленом, что нам кажет­ся, что иначе жить нельзя.
Взгляд старца был другим. Он был устремлен ввысь, как бы направлен по вертикали. Старец буд­то только касался земли, но сердцем и умом жил в другом мире. Когда человек смотрит ввысь, то все окружающее словно исчезает для него. Духовный взор старца был обращен в вечное. Он как бы жерт­вовал собой, беседуя с людьми, так как эти беседы отвлекали его от самого главного - от молитвы.
У старцев, как и у всех людей, различные ха­рактеры. Некоторые бывают строги, в обращении с людьми они похожи на обнаженный меч. Дру­гие имеют от природы мягкий характер; они боят­ся своим замечанием причинить обиду и боль че­ловеку, и такие старцы больше всех страдают от духовного невежества своих чад и посетителей. Внутреннее делание старцев - изгонять помыс­лы и удерживать ум в словах молитвы. А посети­тели часто не понимают, к кому и зачем они при­шли, им кажется, что надо все подробно расска­зать не только о себе, но и о всей родне и соседях. Старца буквально подвергают словесной атаке, так что он перестает понимать, в чем дело, чего от него хотят. Он отключается от своего собеседника и уже воспринимает его слова как гул, который мешает молитве. После таких «визитов» старец чувству­ет себя больным и опустошенным; его состояние подобно ощущениям мирского человека, которо­го обокрали воры; и самое главное, старец знает, что такие разговоры бесполезны. Тот, кто пришел за спасением, спросит старца о самом главном и, услышав ответ, тотчас уйдет, чтобы исполнять его благословение в своей жизни. Бывает и так: чело­век сказал о своей проблеме и ждет ответа; старец молится в сердце Богу, чтобы Тот научил, что ска­зать; наступает пауза, и мирскому человеку кажет­ся, что молчать неудобно. Он начинает о чем-то говорить, перебивая мысли старца, и старец отве­чает не то, что нужно, невпопад, так как многосло­вием посетителя он отключается от внутренней молитвы. Поэтому свое посещение к старцу нельзя превращать в нашествие врагов, которые оккупиру­ют чужое время и отнимают самое главное, для чего и чем старец живет,- молитву. Старцы особой лю­бовью любят тех духовных чад, которые сами стре­мятся ко внутренней молитве и потому немного­словны. Можно о многом сказать кратко и, наобо­рот, в многословии можно утопить саму суть дела.
У одного горного народа был обычай: вождь, сочетавший в себе духовную и светскую власть, в определенные дни принимал у себя во дворце посетителей; за их спинами стояли двое слуг с бичами в руках. Посетитель должен был изложить свою просьбу в течение трех минут. Если он задерживался, то слуги начинали бить его кожаны­ми бичами, пока он не добегал до двери; затем впускали другого посетителя. Наверно, в этом были своя мудрость и опыт; по крайней мере, человек заранее готовился к тому, что он должен ска­зать все, что для него важно, в течение отведенно­го ему времени.
Великое дело в духовной жизни - умение мол­чать. Оно сберегает душевные силы для молитвы. А болтун растрачивает время подобно пьянице, который пропивает свое имущество и остается нищим. У старца после пустого разговора остает­ся чувство утомления и отвращения к своему посетителю, которое он старается изгнать из сердца, и, что хуже всего, горечь от временного отступле­ния благодати. Об этом должны были напоминать посетителю слова на стене келий отца Андрони­ка: Да не возглаголют уста моя дел человеческих.
Старец Андроник не только не говорил о мир­ском, но и хотел направить внимание пришедшего к нему человека на внутреннюю жизнь, оторвать его ум от вращающегося колеса времени, показать, что главное не то, что вне нас, а то, что внутри нас. Он запрещал судить кого-либо. Он знал, как часто человек, осуждающий другого, подвергается напа­дению той страсти, которую он увидел в других, и повторяет тот чужой грех, о котором рассказывал с таким негодованием. Поэтому старец завещал сво­им чадам: «Будь слеп, глух и нем», то есть выйди умом из этого мира, не подражай ему и не суди его, или: «Знай себя, и будет с тебя»; познавать себя - это значит видеть свои грехи, каяться в них и бо­роться с тем, что мешает молитве.
Иногда старец резко прерывал собеседника: «Какое тебе дело до чужих грехов, ты себя исправить не можешь» - или говорил: «Я тебе не верю». Когда посещение затягивалось, отец Андроник вставал с места и подходил к аналою, где лежала Псалтирь. Если с ним начинали спорить под ви­дом дальнейшего объяснения, он иногда закрывал глаза и опускал голову на руки в знак того, что он бессилен помочь в чем-либо спорщику, и уже не отвечал ни слова.
Он жил в своей келий, как в затворе, только иногда посещал Александре-Невскую церковь, чтобы сослужить владыке Зиновию. Старец гово­рил, что для него большая радость молиться вместе с таким архиереем, он чувствовал великое уте­шение от духовного общения с ним. Когда отцу Андронику задавали вопросы о духовной жизни, он отвечал сам, а когда дело касалось Церкви, то отсылал к владыке Зиновию.
После службы народ долго не расходился, ждал у церковных дверей схиархимандрита Андроника, чтобы взять у него благословение, услышать хоть одно слово или прикоснуться к его одежде. Отец Андроник излучал неизъяснимую радость, пото­му что в сердце его всегда была молитва, и хотел, чтобы все люди стали участниками этой радости, чтобы они пили живую воду молитвы из источ­ника бессмертия, который открывается в сердце человека особенно после Причастия, а не мертвые воды этого мира, которые приносят душе смяте­ние и печаль.
Когда я вернулся из Сухумской епархии в Тби­лиси, схиархимандрит Андроник был уже тяжело болен. Один из близких ему людей сказал мне, что старец был очень милостив на исповеди, редко давал епитимий, а теперь сам несет епитимию бо­лезни за наши грехи.
Когда схиархимандрит Андроник умер, Патри­арх Давид10 сказал на его могиле: «Отец Андроник, ты любил всех людей, и у тебя не было вра­гов. Молись о нас у Престола Божия».
Схиархимандрит Серафим
Моя первая встреча с известным подвижни­ком, делателем Иисусовой молитвы, духовником Глинской обители схиархимандритом Серафимом (Романцовым)11 произошла в Илори - в селе, где я несколько лет служил настоятелем храма свя­того Георгия.
Однажды я поехал в Сенаки, чтобы посетить архимандрита Константина (Кварая) и остаться в его обители на несколько дней. Доехав до Сена­ки, я взял такси, чтобы подняться в горы, где в нескольких километрах был монастырь Рождества Пресвятой Богородицы, в котором служил отец Константин. Но неожиданно таксист заупрямил­ся и сказал, что не может ехать по проселочной дороге. Я стал дожидаться другого такси. Прохо­дило время, не было никакой попутной машины. Идти пешком я не решился, так как плохо знал до­рогу. Наступил вечер, и мне ничего не оставалось делать, кроме как возвратиться назад в Илори.
Выйдя на трассу, я сел в автобус и вернулся в Илори уже глубокой ночью. Подхожу к церковной ограде и с удивлением обнаруживаю, что в моей квартире (состоявшей из двух келий) го­рит свет. Захожу и вижу: старый монах спокойно сидит за столом, как у себя дома, и разговаривает с нашим пономарем отцом Георгием (Булискерия), а другой, молодой, монах разжег печь и ва­рит картошку - в общем, в моей комнате тепло и уютно. Старый монах оказался глинским архи­мандритом Серафимом, известным мне заочно, по рассказам моих духовных друзей, посещавших Глинскую пустынь.
Когда Глинская пустынь была закрыта, ее мо­нахи разъехались кто куда. Отец Серафим в молодости жил в горах около Сухуми, хорошо знал этот край и решил временно обосноваться здесь. С ним был монах, который некогда служил в де­сантных войсках, но, получив травму черепа во время прыжка с парашютом, демобилизовался и поступил в монастырь. Он сопровождал отца Се­рафима как его послушник и келейник. Отличал­ся он беспрекословным послушанием и, казалось, ловил на лету каждое слово отца Серафима, каждое движение его руки. Он все время молчал, а когда его спрашивали, то отвечал кратко и одно­сложно. Отец Серафим рассказывал о нем, что после контузии он испытывает постоянные голов­ные боли; но, несмотря на болезнь, его лицо по­стоянно светилось детской радостью.
Когда мы с отцом Георгием остались одни, я спросил его: «Как же ты пустил в мою комнату незнакомого человека?». Старец, не задумыва­ясь, ответил: «Сердце подсказало...».- «А ты предупредил его, что я уеду в Сенаки и приеду только через несколько дней?» - снова спросил я. «Да, я сказал, а он говорит: "Подождем, уви­дим"». Мы все дружно поели картошку. Даже отец Георгий изменил своему правилу и сел за трапезу ночью.
С первых же слов отца Серафима у меня воз­никло чувство, будто я знаю его уже много лет. В этом старце были необыкновенная простота и любовь, но впоследствии я не раз видел, как он скрывал эту любовь под внешней строгостью к сво­им чадам. Иногда он, казалось, гневался на них, но когда видел, что они искренно каются и просят прощения у Бога, то спешил ободрить и утешить их. Казалось, что солнышко зашло за грозовую тучу, а потом выглянуло опять.
Отец Серафим не имел светского образова­ния. Его академией были монастырь и пустыня. Он обладал огромным духовным опытом и даром проникновения в человеческую душу. Старец был замечательным рассказчиком. Его беседы захва­тывали людей, окружавших его. Но он умел говорить о том, что этим людям действительно было нужно. И в рассказах о своей прошлой жиз­ни отвечал на еще не заданные вопросы, которые волновали их.
В беседах со мной он мало касался своей жизни в пустыне, а говорил о трудностях духовничества, о вопросах, которые надо было решать на испове­ди, о демонических искушениях, которым подвер­гается монах в монастыре и в миру, о грехах и со­блазнах, которые особенно часто встречаются в приходской жизни священника. Его рассказы изо­биловали примерами, это были как бы воспомина­ния о виденных и пережитых им событиях. Разу­меется, он не называл лиц. Эти рассказы отчасти походили на повествования патериков, только он старался как можно лучше показать темные глуби­ны человеческой души и те искушения, которые особенно характерны для нашего времени. Прохо­дили дни, месяцы и годы, и я начинал осознавать, что это он мудро и проникновенно говорил для меня: он обличал меня в моих грехах, побуждая к покаянию, видел мои слабости глубже, чем я, при­мерами других предостерегал меня. Этот старец глубоко понимал трагизм монашества, лишенного монастырей, выброшенного из необходимой для него духовной среды и задыхающегося в атмосфе­ре этого мира. Поэтому на исповеди он был очень снисходительным к грешнику, но в то же время тре­бовал борьбы с грехом и главным условием проще­ния кающегося считал решимость не повторять гре­хи. Его снисходительность никогда не переходила в потакание человеческим слабостям.
Местом своего жительства отец Серафим из­брал Сухуми. Сначала он прописался у жителя Илори Фомы Радченко - прихожанина нашей Церкви, а затем купил небольшой домик в Суху­ми. Это место было выбрано им не случайно.
Пресс хрущевских гонений в Грузии ощущался слабее - он как бы амортизировался самим характером грузинского народа: грузины и абхазы не любили смотреть через чужие заборы на то, что делают соседи, а к доносчикам даже начальство относилось с нескрываемым презрением. Борьба с религией, точнее, гонение на духовенство и ве­рующих, проводилась в это время довольно вяло, отдельными кампаниями, для отчета и отписки. Произвола уполномоченных по делам Церкви мы также не ощущали. Случаи безобразного отноше­ния к верующим имели место лишь со стороны милиции, и то потом оказывалось, что это было приемом для получения подарка, после которого блюститель порядка спрашивал: «А может быть, вас кто-нибудь обижает? Сообщите нам!..». Но не только поэтому отец Серафим вернулся в Суху­ми, где уже бывал после первого закрытия Глин­ского монастыря в 20-х годах. В так называемой Малой Сванетии, в нескольких десятках кило­метров от города, в районе озера Амткел, в горах, в дремучем лесу, где даже днем стоит полумрак, на Черной речке и на Варганах жили пустынни­ки. Они строили деревянные домики с несколь­кими келиями, расчищали лес и на образовав­шейся поляне разводили огород (сажали пре­имущественно кукурузу и картошку); собирали в лесу ветки, распиливали упавшие стволы дере­вьев, так что топлива было достаточно для самой лютой зимы. Собирали ягоды и каштаны. Основ­ную пищу составляли толченые сухари. Из бело­го хлеба благодетели пустынников сушили суха­ри, а затем толкли их в ступе. Получалась как бы мелкая крупа. Можно было сварить несколько очищенных картофелин, затем бросить горсть толченых сухарей в кипящую воду, налить пост­ного масла - и обед готов! На зиму сушили также шиповник и листья брусники, которые употреб­ляли как чай. Жили пустынники или как скитяне - по три-четыре человека,- или как отшель­ники.
Отец Серафим считал главной целью своего приезда в Сухуми духовное окормление пустынников. Свой огромный опыт, молитвенный труд и, главное, свою отцовскую любовь он вложил в это духовное служение. Нередко в сопровождении нескольких спутников посещал он пустынников, проходя среди зарослей, пересекая речки, подни­маясь и спускаясь по склонам гор, проделывая дорогу в несколько десятков километров. Этот труд, непосильный для многих юношей, совер­шал семидесятилетний старец. Пустынники при­ходили к нему в Сухуми почти всегда по ночам: несмотря на то что особых притеснений мы не ис­пытывали, опасаться различных провокаций, не­приятностей и даже высылки старца из города все же приходилось. Идеологическо-полицейский аппарат давил сверху, и поэтому нужны были какие-то доказательства, что антирелигиозная работа проводится. Отказать своим духовным детям во встречах старец не мог, ведь для них он жил. Легкий стук, дверь тихо отворялась - и посетитель быстро заходил во двор дома. Иногда беседы с пустынниками длились всю ночь. Знали об этом власти? Мне кажется, лишь делали вид, что не знают.
Не так давно была издана книга монаха Мер­курия «В горах Кавказа».

Монах Меркурий. В горах Кавказа. Записки современ­ного пустынножителя. М.: Паломникъ, 1996.


Это единственный из­вестный мне рассказ очевидца о жизни современ­ных кавказских пустынников, увидевший таким образом свет. Жаль, что в записях отца Меркурия существует пробел: там недостаточно раскрыта сама основа монашеской жизни, главное в ней - послушание. Зная многих пустынников, мы были свидетелями того, что те из них, кто находился под молитвенным покровом отца Серафима и слушал­ся его как наставника, шли ровным духовным путем. Казалось, что старец вел их за руку через ду­ховные стремнины и пропасти, более глубокие, чем пропасти и овраги в горах, где стояли их хи­жины. Послушание - это крылья монаха. Пустынники, имевшие духовными отцами опытных стар­цев - таких, как схиархимандрит Серафим, отли­чались рассудительностью и мирным устроением духа. А те, которые жили самовольно, начав свой духовный путь с непосильных подвигов, впадали в тяжелые искушения и теряли приобретенное годами труда.
Святые отцы пишут, что в монастыре диавол бросается на монахов как пес, а в пустыне - как лев. Главное оружие у пустынников - смирение и молитва. Но смирения без послушания стяжать невозможно или почти невозможно. Разгоряченное воображение, основанное на вере в свою исключи­тельность,- это черные крылья гордости, которые могут поднять обольщенного человека над землей, но они внезапно ломаются, и гордый подвижник падает на землю, разбиваясь при этом падении.
Мы знали пустынников, которые взяли на себя подвиг полного безмолвия и уединения, предварительно не подготовившись к нему послушани­ем, и поэтому впали в умопомрачение. Один из таких обольщенных демоном бегал по пустыне и кричал: «Серафим - это колдун, который не дает покоя мне ни днем, ни ночью». Отец Меркурий описывает монаха, который на пожертвования, предназначавшиеся пустынникам, купил себе в Су­хуми дом и прописку. Однако отец Меркурий, оче­видно, не знал, что первоначальной причиной па­дения этого монаха явилось его непослушание духовному отцу. Это непослушание началось уже в последние годы существования Глинской пус­тыни и кончилось самым страшным образом. Быв­ший монах Глинского монастыря снял с себя крест, ушел в мир и спился до такого состояния, что его пьяным подбирали на улице. Как скорбел об этом человеке отец Серафим! Как он плакал, молясь, чтобы Господь не оставил погибнуть несчастную душу! И действительно, перед смертью этот мо­нах (не буду называть его имени) как бы очнулся, пришел в себя, принес глубокое покаяние, снова надел крест и умер, пособоровавшись и причастив­шись, открыто исповедуя свои грехи.
Монах должен находиться в послушании у стар­ца и отсекать перед братьями свою волю. Про этот Догмат монашества преподобный Ефрем Сирин писал: «Смиренный монах страшен для демонов».

См. Преподобный Ефрем Сирин. Ответ на некоторые вопросы //Творения: В 2 т. Т.2. М., 1993. С.383-385.


Сам отец Серафим прошел многолетнюю тяжелую школу монастырского послушания, затем учился в «академии смирения» - в тюрьмах, ссылках и лагерях, приобрел опыт пустынножителя в сте­пях Киргизии и горах Кавказа. Поэтому его мож­но назвать «доктором монашеских наук».
Один монах рассказывал, как он жил со своим старцем в пещерной келий многие годы. Когда ста­рец умирал, то велел похоронить себя в пещере, а ему - немедленно идти в Сухуми. При этом он указал путь - обходной, долгий и тяжелый. После погребения старца монах решил выбрать короткий и знакомый ему путь через перевал. Он успокаи­вал себя тем, что воля старца состояла в том, чтобы он шел в Сухуми, а каким путем - это безразлич­но, тем более что старец в предсмертной болезни, уже почти в забытьи, мог вообще перепутать доро­ги. И вот он отправился коротким путем.
Было ясное утро, ничто не предвещало несча­стья. Он шел по дороге быстрыми шагами и читал молитву, которой навыкнул в годы пустынниче­ства. Вдруг подул ветер, и небо затянуло густой молочной пеленой. Пошел снег. Вернуться назад было уже невозможно, идти вперед по тропинке, исчезнувшей под сугробами, также нельзя. Наста­ла ночь. Монах стоял, прислонившись к скале, окоченев от холода. Он понял, что послушание или непослушание старцу было для него выбором меж­ду жизнью и смертью. Из-за нарушения старчес­кого слова он теперь погибает. Но, видно, за много­летние труды и молитвы покойного старца Господь помиловал ослушника. Его нашли полумертвым, обмороженным случайные путники и принесли в город. После этого он долго болел. Он часто рас­сказывал о том, что случилось с ним, и говорил что непослушание - это предательство самого себя, это грех для монаха, подобный самоубийству. Отец Серафим сам был опытным делателем Иисусовой молитвы. И послушание считал необ­ходимым для нее условием. Он говорил, что если человек упорным трудом стяжет навык к Иисусо­вой молитве, но не исцелит свою душу послуша­нием и не будет отсекать свою волю, то молитва, произносимая по привычке, окажется вовсе не той сокровенной непрестанной молитвой, о которой писали подвижники, а всего лишь словами, так как гордый ум не может сочетаться с именем Иисуса Христа - этого непостижимого Смирения.
Он говорил о том, что для стяжания Иисусо­вой молитвы необходима борьба со страстями: в чистом сердце молитва пробуждается сама собой. Древние святые пребывали в постоянной молитве именно благодаря своей простоте и незлобию. Старец внушал, что молитва не должна быть ото­рвана от жизни. Он предостерегал от искусствен­ных приемов ввождения ума в сердце и учил, что Иисусову молитву, особенно вначале, надо произ­носить вслух самому себе, при этом сосредотачи­вать внимание на движении губ. Старец говорил, что молитва затем сама найдет место. Он считал так­же полезным соединять Иисусову молитву с ды­ханием, когда молитва читается про себя.
В первые годы своей жизни в Сухуми старец ежедневно ходил в кафедральный собор. Епископ Леонид (Жвания), правящий архиерей, благословил отца Серафима принимать народ на исповедь. Надо сказать, что владыка Леонид был личностью незаурядной. В молодости он учился в семинарии, но сана не принял. В послереволюционные годы был следователем революционного трибунала в Западной Грузии, работал в прокуратуре и занимал высокие посты. Но, видимо, сильно хо­телось ему кончить жизнь тем, чем начал. И он ре­шил стать священником. Это решение в опреде­ленных кругах вызвало шок, но он своего намере­ния не изменил. Католикос-Патриарх Мелхиседек (Пхаладзе) рукоположил его во священники, а затем, посчитав, что человек с такими знаниями и опытом может быть полезен Церкви в более вы­соком сане, предложил ему архиерейство. Так свя­щенник Леонтий стал епископом Леонидом. От­личался он твердым, но справедливым характе­ром. Умел наказывать, но охотно прощал, когда человек, не оправдываясь, признавал свою вину. В годы хрущевских гонений не раз вставал вопрос о закрытии Сухумского кафедрального собора, но епископ Леонид мужественно отстаивал права Церкви. Неоднократно он обращался в пра­вительство с официальными протестами по поводу несоответствия Конституции новых законодатель­ных актов в отношении Церкви. Он был одним из тех грузинских иерархов, благодаря которым в 60-е годы, во времена гонений, храмы в Грузии не были закрыты, а законодательство о религиоз­ных культах, душившее Церковь в России, в Гру­зии фактически не действовало. Епископ Леонид с любовью относился к отцу Серафиму и подолгу беседовал с ним.
У отца Серафима были многочисленные духов­ные чада в России. Паломники Глинского монас­тыря потянулись теперь в Сухуми, и кафедральный собор наполнился народом. Отец Серафим во время исповеди решал духовные вопросы, давал наставления и советы; здесь, вдали от Глинском пустыни, в Сухуми, он снова встретился со своей паствой. Чему отец Серафим преимущественно учил людей? - Видеть во всем волю Божию и по­коряться ей. Некоторые из его духовных чад по его указанию делали выписки из святых отцов (особенно часто - из «Лествицы» и «Ответов на вопросы» преподобных Варсонуфия и Иоанна), и он раздавал эти выписки на благословение, как краткое руководство в духовной жизни.
К отцу Серафиму часто приезжал из Тбилиси его духовный друг - схиархимандрит Андроник (Лукаш). Оба старца хотели сохранить единство братии Глинского монастыря, которая была рассе­яна и разбросана по всей огромной стране. И дей­ствительно, монахи Глинской пустыни знали, что они всегда найдут помощь и приют у митрополи­та Зиновия и у обоих старцев.
Меня интересовало отношение глинских мо­нахов к книге схимонаха Илариона «На горах Кавказа», которая послужила причиной так называ­емого имяславского раскола и последующих спо­ров.

Схимонах Иларион. На горах Кавказа. Беседа двух пустынников о внутреннем единении с Господом наших сердец, через молитву Иисус Христову, или Духовная деятельность современных пустынников. 2-е издание, исправленное и много дополненное. Баталпашинск, 1910.


Но мне не удалось спросить об этом отца Серафима. Некоторые старцы осторожно говори­ли: «Истина где-то посередине». Что значит «по­середине» - они богословски вряд ли могли определить. Я не смею подменять их слова своей итерпретацией, но все-таки у меня сложилось мнение, что, с одной стороны, они понимали, что книге схимонаха Илариона собран богатый материал из святоотеческих писаний и отрицать всю книгу - значит сжечь с плевелами пшеницу, то есть отрицать учение тех отцов, которые представ­лены в ней. Но в то же время они понимали и чув­ствовали, что тезис «Имя Христа - это Бог» мо­жет привести к самообольщению и духовной гор­дыне, если будет положен в основу «богословия молитвы» и таким образом примет умозрительную форму. Поэтому эти старцы советовали обращать­ся с книгой схимонаха Илариона очень осторож­но, как со стоящими на полке флаконами, в одних из которых лекарство, а в других яд.
Они утверждали, что только человек, имеющий личный опыт в Иисусовой молитве, может взять из этой книги полезное для себя, но лучше не рис­ковать, а обращаться непосредственно к святым отцам, особенно наставникам последнего времени: Игнатию (Брянчанинову) и Феофану Затворнику (которые в то время еще не были прославлены). Отзыв о книге «На горах Кавказа» был затрудни­телен для них еще и в силу того, что как делатели Иисусовой молитвы они переживали состояние посещения благодати Божией и внутренних озаре­ний, когда слова молитвы в субъективном воспри­ятии как бы сливаются в одно с действием благо­дати - с внутренней феофанией, богоявлением. Поэтому они боялись нечаянно оскорбить имя Иисуса Христа, Которым они духовно жили и ды­шали. Но я не знаю ни одного случая, когда бы глинский старец рекомендовал пользоваться этой кни­гой своим ученикам. Можно сказать, что перевод определенных моментов субъективного молитвен­ного подвига в область богословских суждений по­родил несоответствие, принявшее форму раскола, а в некоторых случаях - и ереси.
Старцы были не богословами, а молитвенника­ми и, дорожа молитвой как своим духовным сокро­вищем, они избегали каких-либо отвлеченных рас­суждений и оценок, боясь, что неправильное мне­ние может помешать их внутренней молитве и посеять в сердце сомнение. Их совет был читать молитву с детской простотой: «Лучше лепетать языком, как младенец, чем вдаваться в высокие рас­суждения». «Решать богословские вопросы не дело монахов. Мы не профессора»,- говорили они. Но надо сказать, что именно профессора академий и университетов - Флоренский, Булгаков и другие друзья «мятежного Афона» - своими гностически­ми рассуждениями об имяславстве действительно «оформили» его как пантеистическую ересь. Впоследствии популяризаторы Флоренского еще более запутали эклектический гностицизм Флоренского и приписали ему взгляды о каких-то энергиях са­мого символа, якобы единосущных с энергиями Символизируемого. Это уже похоже на каббалис­тическое учение о микроэманациях имен, которые подготовляют душу к единосущной ей макроэма­нации Божества. Впрочем, высказывается и такое мнение, что «новооткрыватели» Флоренского про­сто не поняли его.
Однако вернемся к схиархимандриту Серафиму. Он считал, что монахи, кроме болезни или крайней немощи, должны непременно исполнять «пятисотницу». Из акафистов он очень любил акафист Успению Божией Матери. Ученых монахов отец Рафаил уважал, но чувствовалось, что его душа стремится к общению не с ними, а с молитвенниками. Стяжавшие Иисусову молитву духом узнают друг друга и понимают один другого с полуслова.
Отец Серафим почти не рассказывал мне о сво­ей жизни в пустыне. Наверное, он знал, что этот опыт не соответствует моей жизни и не пригодит­ся мне. Если заходила речь о пустыне, то он рассказывал лишь внешние события, как будто уво­дил человека от того, к чему не всякий должен прикасаться своей рукой. Он рассказывал о том, как медведь повадился в огород, где монахи посадили кукурузу, и лакомился початками каждую ночь. Долго они не знали, как поступить со зверем: обращаться к охотникам, чтобы те убили медве­дя, не хотели - и его жалко было, и сами охотни­ки, повадившись к ним в гости, могли не хуже мед­ведя обирать их огород. Наконец придумали: свя­зали друг с другом пустые консервные банки и опустили их в ручей, так что банки, плавая на по­верхности потока, бились друг о друга. Медведь инстинктивно боится звука металла, поэтому, услы­шав незнакомый для него зловещий стук, он испу­гался и убежал.
Полевые мыши также приносили огороду не­малый вред. Пустынники взяли из селения кота, но кот, как будто заключив договор с мышами, спокойно смотрел на них. Тогда решили все-таки поставить мышеловки. Собрали целое совещание по этому вопросу: можно убивать мышей монаху или нет - и наконец решили: «Мы мышей не уби­ваем, а искушаем: хочешь - иди в мышеловку!». Отец Серафим рассказывал об этом с добродуш­ным юмором.
К экуменизму старец относился, как и все мо­нахи, отрицательно, но не любил, когда при нем говорили об этом и осуждали иерархов. «Покрой одеждой своей отца своего»,- говорил он. Всю жизнь отец Серафим был гоним и преследуем, многие годы провел в тюрьме и ссылке, пережил два разгрома Глинского монастыря, но мы никог­да не слышали от него слов осуждения или ропота, он все принимал как волю Божию. Об известном митрополите Николае (Ярушевиче) отец Серафим говорил: «Митрополит Николаи глубоко покаялся. Он исповедовался у меня. Он любил нашу Глин­скую обитель». Старец был высокого мнения о Пат­риархе Алексии I (Симанском) и считал, что тот де­лает все что может, но не все в его силах.
Я был свидетелем, как непослушание отцу Се­рафиму оканчивалось непредвиденными бедствиями, как опасно не слушаться старца, даже когда он дает простой совет. В Гудаутской церкви, где я служил в 70-х годах, был прихожанин - столяр, по имени Павел. Он был человек церковный, но с ка­ким-то уклоном. Выбрал себе в руководительницы пустынницу схимонахиню Елену, которая обычно поносила духовенство и рассказывала о каких-то бывших ей видениях. Отец Серафим не благослов­лял советоваться с этой пустынницей, а тем более называть ее духовной матерью. Однажды он ска­зал об этом Павлу, но тот ответил дерзко: «Осуж­дать всех людей грех. Только матушку Елену осуж­дать не грех?». Отец Серафим сказал: «Я предуп­реждаю тебя, а ты поступай так, как сам знаешь».
Тот съездил к пустыннице и, вернувшись до­мой, принялся за обычную работу. Мысленно вспоминая разговоры с этой монахиней, он отклю­чился от своей работы, и электрическая пила отсекла ему несколько пальцев на руке. Впоследствии он признавался: «Если бы я не поехал к Елене, это­го бы не случилось». Елена пророчествовала, что ее келия станет святым местом для паломников, что потом здесь построится большой монастырь. Но умерла она какой-то странной смертью, а мес­то, где она жила, оказалось вскоре заброшенным и опустевшим.
Схиархимапдрит Серафим (Романцов) на смертном одре
Шли годы. Отец Серафим все реже выходил из дома, но по-прежнему принимал посетителей. Незадолго перед смертью он перешел в другой домик - на окраине города, на улице, которая, подобно террасе, пролегала по склону горы. Сюда не доносился городской шум. Когда я посетил отца Серафима, он лежал уже в постели не вставая. Странное было впечатление: он казался мне но­ворожденным младенцем, который смотрел на мир какими-то чистыми, слегка удивленными глазами, даже цвет лица был у него розовый, как у малень­кого ребенка. Он сказал мне всего несколько слов. Было видно, что ему не хотелось говорить. Я чув­ствовал, что теперь его ответ - это молитва. Те, кто присутствовал при смерти старца, вспомина­ли, что он сказал вслух: «Что я искал всю жизнь, то теперь нашел». Я думаю, что он говорил о не­престанной сердечной Иисусовой молитве, о том, что душу его наполняют волны благодати, что мо­литва открылась ему в неведомой для нас глубине.
Великий старец был погребен на Сухумском кладбище, недалеко от храма, около могилы своего послушника монаха Иеронима, который отли­чался особенным смирением и послушанием и умер в молодые годы от чахотки, напоминая сво­ей жизнью и смертью подвиг преподобного Досифея.
Часто служатся панихиды на могиле отца Серафима. Это дань благодарности, любви и надежды, что молитва соединяет души, и старец в Не­бесном Царстве молится за них. Смерть страшна для грешников, а для праведных она - успокое­ние от трудов и начало вечной радости.
Я спрашивал у отца Серафима о многих сто­ронах монашеской и приходской жизни. С тех пор прошло уже несколько десятков лет, и так как я, к сожалению, не записал его ответов сразу же, то передаю их по памяти в своем изложении.
Основанием духовной жизни отец Серафим считал послушание. Старец категорически утверждал, что человек без благодати Божией не в си­лах побеждать искушения и сдерживать огромную силу греха, который, как яд, отравил все его суще­ство. Только благодать Божия может обуздать грех и сделать человека победителем в духовной борь­бе. Поэтому главная задача аскетики - стяжание благодати и хранение ее. Благодать действует в сми­ренном сердце. Где гордость - там уже пораже­ние. Если гордому кажется, что он уже недосту­пен для греха и страстей из-за своих самовольных подвигов, то он становится игрушкой в руках тем­ных сил. Сатана может давать ему на время лож­ное бесстрастие, чтобы укрепить в гордыне и пре­возношении над собратьями, но это подобно по­лету Симона Волхва, которого бесы поднимали вверх, в воздух, пока не бросили вниз и он не раз­бился насмерть.
Для стяжания благодати необходимо, совер­шенно необходимо, как воздух, послушание. Монаха без послушания отец Серафим вообще не считал монахом. Только через полное послушание своему старцу возможен настоящий, реальный, а не мнимый и иллюзорный духовный путь. Внеш­ние подвиги уединения и поста отец Серафим счи­тал второстепенными по отношению к послуша­нию, то есть подспорьем, а не основой монашес­кой жизни. Телесный подвиг должен опираться на благословение старца и быть точно определенным. Отец Серафим считал, что без послушания невоз­можно занятие Иисусовой молитвой: она останет­ся на уровне повторения звуков, не будучи в си­лах тронуть окаменевшее в гордыне сердце. Од­ному монаху отец Серафим сказал то, что я считаю дерзновенным и не повторил бы, если бы не слы­шал сам: «Никакой Иисусовой молитвы у тебя нет: ты просто привык к ее словам, как некоторые люди привыкают к ругани».

Из этих слов видно, что отец Серафим не мог сочув­ствовать имяславскому учению.- Авт.

Однажды, когда я был у отца Серафима в Су­хуми, к нему пришла та монахиня, которой монах Меркурий посвятил значительную часть книги «В горах Кавказа». Отец Серафим, зная ее необычайно суровый пост, начал с того, что сказал: «Один раз в день тебе надо есть горячую пищу». Та удивленно посмотрела на отца Серафима: «Не­ужели я должна терять время и отвлекать ум от молитвы для приготовления обеда?». Отец Сера­фим широко перекрестился: «Вот крест, что ты не имеешь никакой молитвы и никогда не имела ее». Когда она ушла, отец Серафим сказал: «Так она ничего и не поняла. Кто дал ей схиму, сам находил­ся в обольщении. Бедная душа, сколько ей пред­стоит испытаний!».
Подражать жительству святых отцов без по­слушания, считал отец Серафим, это все равно что начинать строить дом с крыши. Он говорил об ис­кушении современных монахов: они ищут прозор­ливых старцев, а когда видят обыкновенного че­ловека, но опытно прошедшего монашеский путь, начинают колебаться и сомневаться, можно ли слушаться его. Они требуют от старца чудес, как фарисеи от Христа, они хотят, чтобы старец про­рекал и предсказывал будущее, чтобы учил их не исполнению воли Божией, а как благополучно совершить то или иное их дело. А ведь старец мо­жет благословить, и дело не исполнится, но зато исполнится воля Божия, и человек получит урок смирения и отречения от своей воли, то есть глав­ное - благодать Божию. Бывает такое испытание: старец благословляет, а дело как будто с самого начала встречает неодолимые препятствия - это испытание веры. В Библии повествуется о том, как одиннадцать колен Израилевых несколько раз вопрошали Господа, идти ли им воевать с коленом Вениаминовым, совершившим неслыханное зло-Деяние, или нет. Господь через первосвященника отвечал: «Идите», и несколько раз они терпели поражение, но не роптали на Бога и за это в конце концов одержали победу.


См.: Суд.19-20.


Если человек пребудет в послушании, то Бог все устроит Сам, хотя бы и не так, как тот предпо­лагает. А у самовольника конец его дел и жизни обязательно будет худым. То, что он делает без послушания, не принесет ему пользы, и часто сво­ими глазами он будет видеть неожиданное раз­рушение своих многолетних трудов. За доверие к старцу Господь дает наставнику особое дерзно­вение в молитве о его духовном чаде. Можно ска­зать, что в таком случае Господь сам помогает старцу руководить учеником. Архимандрит Сера­фим рассказывал, что бывали случаи, когда он благословлял или советовал вопрошающему его то, о чем не думал заранее, когда его собственный ответ был неожиданным для него самого, и гово­рил, что Господь в таком случае открывал ему, что сказать, по вере человека.
Если же ученик или духовное чадо не искрен­ни до конца: одно говорят, другое скрывают, спра­шивают без решимости исполнить, уговаривают и убеждают старца, как бы подсказывают ему свое собственное решение, то старец чувствует перед собой не живого человека, а какую-то стену, не­пробиваемую для его слов. Тогда может последо­вать и наказание за лицемерие и лукавство - не­верный ответ старца. Отец Серафим говорил, что разговор с непослушным человеком очень утом­ляет, и потому советовал при малейшем возраже­нии прекращать такую беседу словами: «Поступай как знаешь». Старец не любил, когда вместо крат­кого вопроса рассказывают целую историю, как будто хотят объяснить, в чем дело и что надо ска­зать. Между тем вопрос должен быть кратким и ясным. Чем он более краток, тем более старец чув­ствует в своей душе ответ.
На исповеди отец Серафим также не любил многословия. «Надо каяться, а не автобиографию рассказывать»,- считал он. Плотские грехи долж­ны быть исповеданы один раз, а затем человек сам должен постараться позабыть подробности этих грехов и только иметь чувство покаяния, стараясь не осуждать в таких грехах никого, иначе в нем могут пробудиться те же самые страсти и повториться падения. Отец Серафим категорически зап­рещал своим духовным чадам говорить друг с другом о плотских грехах, считая это неполезным, особен­но с людьми другого пола, даже как будто с благо­видной целью предупреждения. Он говорил, что в таких разговорах бывает тайное сладострастие. Один монах с негодованием рассказывал ему, что видел в автобусе полураздетую женщину, а отец Серафим спросил: «Ты до сих пор это помнишь?». Он говорил, что разговоры на эти темы никого не «оцеломудрят», а только оставят в душе какой-то смрад, как запах от гнили.
Мы были свидетелями того, что монахи-пус­тынники, приходившие к отцу Серафиму за благословением и советом, отличались даже внешне: каким-то спокойствием, скромностью и тем, что мы бы назвали «монашеским благородством» - смиренной простотой. И что еще отличало их - они старались быть незаметными. Напротив, те, кто не был в послушании, отличались или резкостью слов, категоричностью суждений о других людях, или напротив, внешним, подчеркнутым смирением. Они могли кланяться при встрече с ми­рянами до земли, целовать у них руки, называть себя самыми падшими, последними грешниками, хотя их об этом никто не спрашивал. В этих людях была какая-то внутренняя неслаженность, ка­кое-то скрытое беспокойство. Пророк сказал: Про­клят человек, который надеется на человека. Но самая худшая надежда - это надежда на себя.
Отец Серафим считал, что монашество в миру требует даже большего послушания, чем в обыч­ной монастырской жизни. Монах в миру словно проходит через поле, усеянное иглами и колючка­ми, а послушание, как калугарий (кожаная обувь пилигримов), помогает ему пройти этот путь, ина­че он уже через несколько шагов изранит свои ноги. Для монаха послушание - это как бы восьмое Таинство. Слова 90-го псалма: Ибо Анге­лам Своим заповедает о тебе - охранять тебя на всех путях твоих - прежде всего относятся к послушанию, которое, как крылья Ангелов, защищает душу. Если послушник в чем-нибудь со­грешит, то по молитвам старца его духовные раны заживают быстро, как у прокаженного, который, по слову пророка, вошел в воды Иордана и вышел исцеленным. Если даже он падет, то старец, как самарянин в притче, подымет его и возьмет на свои руки; но истинное послушание не падает.
Старец говорил о том, что один из признаков послушания - это сердечная радость, всегда сопутствующая ему. Послушник носит в своем сердце духовную радость, даже когда кается в грехах

Иер.17, 5.
Пс.90, 11.
См.:4 Цар.5,14.
См.: Лк. 10,30-35.

Второе свойство или дар послушания - это умирение помыслов. Послушник ни о чем не тревожится - он вручил себя Промыслу Божию через старца, старец принимает решения за него, поэто­му У послушника нет противостояния мыслей, постоянного колебания ума сомнениями и помыс­лами: все решает старец. Он не только отвечает на вопросы ученика, но еще до вопроса говорит то, что ему нужно. Если человек сам определяет, что ему нужно делать, то решение бывает правильным или неправильным - за ним следует или успех, или неудача. Если успех, и даже в добром деле, то че­ловек все же никак не может освободиться от чув­ства тонкой гордости и превозношения: как пра­вильно он решил, как хорошо он сделал. Если же дело его разрушилось, то человек не может не испытывать досады и раздражения. И в одном и в другом случае он не найдет духовного мира. По­слушник же все доброе приписывает молитвам своего старца, поэтому он свободен от внутренне­го превозношения - этой змеи, скрывающейся в глубине души. А если будет видимая неудача, то говорит: «Такова воля Божия. Значит, это лучше для меня»,- и опять остается спокойным. Но не­удачи в послушании вообще не бывает. Послуша­ние похоже на троерожник: как ни брось его, один конец все-таки будет смотреть вверх, этот конец - смирение.
Некоторые люди приходят к старцу не для от­сечения своей воли, а как к астрологу или гадателю, чтобы узнать свое будущее и что нужно делать, чтобы их земные дела увенчались успехом. Не получая того, что они хотели,- так как Бог дает Свои дары в зависимости от внутреннего состоя­ния человека,- они считают, что старец сам немо­щен и бессилен и ничего не может сделать. На са­мом же деле, послушание - это перемена всей жизни, а не средство для успеха в каком-нибудь предпринимательстве. Хотя мы повторяем, что Господь в награду за послушание дает явную и необычайную помощь даже во внешних мирских делах, но это больше для слабых, чтобы укрепить и утвердить их в вере.
Послушание и смирение, как и все добродетели, должны быть сокровенными. Мы встречали мона­ха, который, рассказывая о своем беспрекословном послушании отцу Серафиму, говорил, что по его сло­ву он готов тотчас броситься в реку - и что же? Этот монах сначала стал скрывать от отца Серафима свои грехи, о чем тот прямо сказал ему, а затем и вовсе оставил своего старца. Истинный послушник все­гда чувствует недостаточность своего послушания. Благодать приходит тем путем, каким она ушла. Благодать оставила Адама по причине злоупотреб­ления им свободой воли. Мы получили с рождения волю больную и испорченную, которая проявляет­ся прежде всего в гордыне, поэтому послушание есть самый действенный, а по сути, и единственный спо­соб возвращения благодати. Учитель монашества святитель Василий Великий пишет, что если бы монах твердо не решил находиться в послушании, то не сделал бы ничего: он бы построил дом без ос­нования, и чем выше здание, тем большая опасности падения. Оно может рухнуть даже от собственной тяжести, не имея опоры.
В последнее время стали появляться книги монашеской жизни. Некоторые из них содержа много ценных сведений, но ни в одной из них нет категорического утверждения, что монашество без послушания невозможно, что монастырь без пра­вильного руководства и послушания, а также скит или келия пустынника - это мирские дома, пост­роенные в живописных местах.
Схиархимандрит Серафим говорил также, что для новоначальных монахов необходим физичес­кий труд, утомляющий тело. Он приводил пример из Патерика, где описывается, как старец благо­словлял своего ученика переносить камни из од­ного угла двора в другой, чтобы тот не оставался без дела. Физический труд является противояди­ем от плотских страстей и гордыни. В Глинской пустыни сами старцы показывали пример молодым монахам, занимаясь посильным для них телесным трудом: работали на поле, перебирали картошку, убирали келий. Такой почитаемый старец, как отец Андроник, нередко собственноручно мыл полы в гостином корпусе для приезжих богомольцев, при­том старался это делать незаметно, когда те уходи­ли в храм или на трапезу. Схиархимандрит Сера­фим вспоминал: когда монахи в Глинской пустыни шли на монастырский огород копать картошку или на другие послушания, впереди всегда шагал отец Андроник и пел ирмосы и тропари, как во время крестного хода, словно показывая этим, что монастырский труд является продолжением богослужения. Отец Серафим говорил, что современные монахи перестали чувствовать сладость послушания, и вспоминал слова отцов, что теперь мало старцев, потому что мало послушников.
Некоторые из молодых монахов ропщут на то, что им из-за монастырских послушаний у них остается мало времени для молитвы. Но они не понимают что мало времени для молитвы остается из-за стра­стных и суетных помыслов, которые захватывают ум и изгоняют молитву из сердца. Такой человек может целый день сидеть в келий и не молиться или стоять в храме, как бесчувственный болван (камен­ное изваяние), погрузясь в свои помыслы. Напро­тив, послушание очищает ум от мечтательности, сомнений и противоборства помыслов, а телесный труд усмиряет страсти. Смиренному послушнику дается дар молитвы во время самой работы. Ста­рец говорил, что видел ропотников, которые всем были недовольны и постоянно докучали настояте­лю, чтобы он переменил им послушание, перевел в другую келию и так далее. Но когда настоятель, снисходя к их немощам, исполнял их просьбы - шел им навстречу, то через некоторое время они начинали снова роптать. Отец Серафим считал, что труд и отсечение воли - это экзамен для послуш­ника: насколько он годится в монахи.
Для монашества необходимо постоянное само­отвержение. Горе тому человеку, который, приняв монашество, не отвергнул своей воли: когда при­дут искушения, он окажется безоружным перед ними. Горе монаху, который хочет исправлять и поучать старца и настоятеля; за дерзость он будет оставлен благодатью, предан в руки демонов и испытает скорби, подобные смерти.
Монашество - это ангельский образ. У Анге­лов царит совершенное послушание низшего чина высшему, о чем пишет священномученик Диони­сий Арсопагит в книге «О небесной иерархии» Ангелы, отпавшие от этого послушания, стали демонами. Гордости свойственно падать. Иногда падение гордого бывает промыслительным. Но по­добный урок всегда жесток и страшен. Большин­ство подвергающихся падению не находит сил для искреннего покаяния и продолжает идти дорогой греха. Были случаи, когда гордые подвижники после падения кончали жизнь самоубийством. Диавол иногда успокаивает человека: «Ну что же, согрешишь и покаешься», то есть: «Злоупотреби милосердием Божиим»,- но надо помнить, что топкое болото греха - это все-таки не грязевая ванна.
Старец отмечал, что часто наказанием за нерас­каянный грех блуда служит заболевание раком, которое является как бы аналогом этого духовно­го гниения. В богословские рассуждения входить не любил и избегал отвечать на богословские во­просы, оправдываясь своей простотой.
Отец Серафим придавал очень большое значе­ние преемственности монастырской жизни, вклю­чая устав богослужения, ежедневную исповедь, откровение помыслов и т. п. Он рассказывал, что когда архимандрит Таврион (Батозский), назна­ченный настоятелем Глинской пустыни, стал вво­дить новый устав, читать какие-то составленные им или неизвестно откуда взятые молитвы, то это вызвало недоумение и недовольство братии мо­настыря.

Архимандрит Таврион (Батозский; +1978) свой иноческий путь начинал в 1913 году в Глинской пустыни; в 1957 году был назначен настоятелем этой обители по просьбе преж­де настоятеля - архимандрита Серафима (Амелина), которому, в силу весьма преклонного возраста, было уже тяжело управлять монастырем.
Это нарушало монастырскую традицию, потому, несмотря на подвижническую жизнь отца Тавриона, глинские старцы вынуждены были просить Святейшего Патриарха Алексия I о заме­не настоятеля (что тот и исполнил).
В 1958 году настоятелем обители вновь был назначен архимандрит Серафим (Амелин), а отец Таврион указом Святейшего Патриарха был переведен в Почаевскую Лавру.
Этим была сохранена традиция монастыря, заложенная с его основания, и духовная преемственность, носите­лями которой являлись глинские старцы. Монах Иероним


Мы говорили о старцах, а теперь мне хочется рас­сказать о послушнике, глинском монахе Иерониме. Я уже упоминал о нем в воспоминаниях о схиархимандрите Серафиме. Жизнь монаха Иеронима мо­жет служить примером истинного послушания.
После закрытия Глинской пустыни он по бла­гословению отцов приехал в Сухуми и нес послушание на клиросе в Преображенской кладбищен­ской церкви, настоятелем которой в то время был протоиерей Петр Самсонов. Эта церковь находи­лась в селе Тависуплеба, которое слилось с горо­дом. В Глинском монастыре отец Иероним испол­нял послушание на кухне, был помощником пова­ра и прислуживал на трапезе. Он отличался необычайным смирением и молчаливостью. В Пре­ображенской церкви он тоже в свободное от бого­служения время готовил пищу для нескольких монахов, которых во время гонений приютил отец Петр, а также для гостей, приезжавших в храм из других городов. По воскресеньям устраивалась общая трапеза для всех прихожан.
Отец Иероним не вступал в разговоры - он по­стоянно беседовал с Богом и поэтому казался далеким от людей и чуждым этому миру. Все послу­шания от настоятеля, имевшего добрый, но крутой нрав, он исполнял беспрекословно. Он не убегал и не прятался от людей, но в то же время был не с ними. Когда отец Иероним быстро шел на послу­шание, он казался бесплотным существом, которое скользит бесшумно, как тень. Он не опускал голо­вы, как делают некоторые монахи, но взор его был устремлен в землю. На вопросы он отвечал двумя-тремя словами и снова принимался за какое-либо дело. Когда я смотрел па него, то мне казалось, что передо мной преподобный Акакий или Досифей, эти подвижники послушания. Отец Иероним тя­жело болел. У него обнаружилась открытая форма чахотки.

Преподобный Иоанн, игумен Синайской горы. Лествица. Степень 4. О преподобном Акакии. С.117.
Преподобный Досифей (VII век; память его совершается 19 февраля) - ученик преподобного аввы Дорофея.


Он на глазах у всех сгорал, но до конца не оставлял послушания. По своей неопытности я предложил ему переехать в примыкавшее к городу Очамчире село Илори (где я служил настоятелем храма), считая, что там у него будут лучше условия и врачебный надзор. Но он, слегка улыбнувшись, тихо сказал: «Старцы заповедовали не покидать своего места, если оно само не прогонит тебя». Отец Петр окружил его вниманием, каким только мог. Он говорил, что не встречал подобного монаха, ко­торый бы в молодости достиг святости старца.
Последний раз я видел отца Иеронима перед его смертью. Стояло лето, но он дрожал от озноба. Отец Петр благословил его сесть в ванну с горячей во­дой, чтобы согреться. Я увидел в нем малого ребенка. Тело его исхудало и прилипло к ребрам, и внешне он походил на живого мертвеца: стран­но было, что в нем еще теплилось дыхание. Я ска­зал: «Прости меня»,- только два слова, чтобы не утруждать его. Он ответил шепотом: «Бог про­стит». Это были последние часы его жизни и, мо­жет быть, последние слова.
Когда я вспоминал отца Иеронима в разговоре со схиархимандритом Серафимом, то лицо старца просветлялось и взор его становился радостным, как у учителя или мастера, с которым говорят о люби­мом ученике, постигшем глубину его искусства.
Монах Иероним был для нас живым образом того, чего можно достигнуть послушанием. Ученик глинских подвижников, он стал носителем духа древнего монашества с его тайными дарами. Этот дух выше слова; он передается от старца к послушнику непосредственно, через жизнь, как непрерывающееся предание, как огонь зажженной свечи к другой свече, через прикосновение фити­ля к горящему пламени.
Вспоминая о глинских монахах, я часто думаю: почему до сих пор не открыта Глинская обитель?

Эта статья была написана архимандритом Рафаилом до возобновления обители в 1994 году.

За последние годы были возобновлены и вновь построены десятки монастырей, а про «вторую Оптину» - Глинскую пустынь - как будто все забыли. Иногда мне кажется, что демон с особой яростью ополчился против нее и невидимое гоне­ние на ее последних монахов продолжается до сих пор. А может быть, подвиг глинских старцев был настолько высок, что у них не оказалось преемни­ков, и если бы Глинская пустынь была открыта, то там уже не было бы прежнего духа и силы стар­чества, а осталось бы только прежнее имя.
Когда в Константинополе в VI веке началось восстание и царице Феодоре предлагали переменить царское одеяние и скрыться из столицы, что­бы остаться живой, то она ответила: «Для меня лучший саван - это пурпурная мантия царицы». Может быть, Глинская обитель спит, закутавшись в пурпурную мантию прежней славы, и не хочет проснуться в нищенском одеянии. Но я думаю снова: ведь там находятся могилы глинских мо­нахов, а других перенесут в монастырь, как воз­вращенное сокровище. Их души будут невидимо посещать монастырь и молиться за его насельни­ков. Глинские монахи молили Бога о том, чтобы их родной монастырь был снова открыт, чтобы очистился от скверны Глинский храм Рождества Пресвятой Богородицы, чтобы к воротам монас­тыря, как прежде, шли паломники и богомольцы, чтобы огни лампад горели в освященном алтаре и огни молитвы - в сердцах насельников.
Почему запустел Скит, почему замкнулись уста Фиваиды, почему светильник Эфесской Церкви Господь отодвинул на восток в Антиохию, а затем в Дамаск? Потому что в Скиту были нарушены уставы, в Фиваиду проникли ереси. Но не в том причина закрытия Глинской обители. Это - тайна, непонятная для меня. Почему медлят старцы, кого ждут? Ведь своими молитвами они могут испросить не только милость, но и явное чудо у Бога.
Старцы и послушники великой обители покинули нас, перейдя в свою вечную Отчизну. Остались их ученики, и тех становится все меньше и меньше. Это последние нити, которые еще могут соединить прошлое обители с ее будущим, и если не возобновить традицию старчества, то, по край­ней мере, сохранить воспоминание о ней.
Многих монахов-изгнанников приняла в свое лоно Иверская земля. Иверские подвижники, мученики и преподобные дали им место рядом с со­бой, как своим братьям. Из Глинского монастыря Рождества Пресвятой Богородицы они пришли в страну жребия Божией Матери. Они всегда пре­бывали под Ее покровом. Придет время, и глинская братия вновь соберется вместе - не на земле, а на Небе.
НА ПОРОГЕ ПУСТЫНИ

В 1957 году я служил в Ольгинском Мцхетском монастыре, игуменией которого в то вре­мя была мать Ангелина (Кудимова). В монастыре неопустительно исполнялись все службы. Во вре­мя Великого поста молитва занимала большую часть суток. В храме звучали старинные напевы, одухотворенные силой живой молитвы монаше­ского хора. По воскресным дням в обитель приезжало много богомольцев из Тбилиси, чтобы по­слушать пение хора, а также побеседовать с двумя старицами монастыря - игуменией Ангелиной и монахиней Валентиной. В то время трудно было достать духовную литературу, и монахиня Вален­тина часто читала гостям жития святых и «Про­лог». К игумений обращались с духовными во­просами, иногда - с просьбой о помощи. Она вни­мательно выслушивала посетителей и старалась никому не отказывать. Только теперь, пройдя дол­гий путь жизни, я могу оценить подвиги людей, которые сохранили эту маленькую обитель, зате­янную в дебрях гор,- так чудом выживает маленькое деревце в лесу, поломанном бурей. Остались в бывшей столице Грузии Мцхета, а может быть, по всей Картли, только две женские обители: Самтаврский монастырь святой равноапостольной Нины и монастырь равноапостольной княгини Ольги. Словно две сестры-христианки на арене Колизея среди трупов мучеников, окружен­ные зверями, стояли они, прижавшись друг к другу. В Великий пост из Сухуми в Ольгинский мо­настырь пришел странник по имени Алексей. Он напоминал мне древних странников, которые с по­сохом в руках и котомкой за плечами пешком хо­дили по святым местам. Шли они через турецкие земли в Иерусалим, веря, что Господь укажет до­рогу и сохранит в пути; проходили пересекающи­мися крестами дороги и тропинки от Киева до Верхотурья, появлялись даже на Синае, как буд­то их переносили невидимые крылья. Алексей рас­сказал мне о пустыне, лежащей за Сухуми, о мо­нахах-отшельниках, которые прячутся от людей в горных пещерах, о лесных скитах, об иеродиако­не Онисифоре и монахе Пахомии, которые зани­маются Иисусовой молитвой, о схиархимандрите Пимене, проведшем большую часть своей жизни в затворе; когда он выходил из келий, то птицы слетались к нему, кружились над его головой и садились на плечи. Странник рассказал и о мона­хинях-подвижницах, которые в подвигах безмол­вия и молитвы не уступали мужчинам. Он обещал летом проводить меня в пустыню, к келиям мона­хов-отшельников. По словам Алексея, он часто носит им продукты и знает, что в горах есть сво­бодные келий, которые стоят одинокими после смерти монахов, и кто хочет проводить пустынную жизнь, может найти приют и пропитание. Я слу­шал его с неизъяснимой радостью, мне хотелось, чтобы эта беседа продолжалась всю ночь до утра, но пора было идти на покой: утреня начиналась до рассвета, и оставалось только несколько часов для сна. Игумения, увидав в моей келий огонек лампы, постучала посохом в окно, чтобы я ложил­ся спать.
После Литургии странник Алексей ушел, ос­тавив в моем сердце какую-то тоску по еще не знакомой мне пустыне. Я не стал дожидаться лета, а попросил у матушки Ангелины разрешения отлу­читься на несколько дней из обители. Тайно, не предупредив никого, кроме игумений, я сел на поезд и отправился в Сухуми. Я помню, первое, что меня поразило там,- это особый вкус воздуха, напоенного морем; грудь расширяется, напол­няясь этой свежестью и утоляя жажду чистоты. Мне казалось, что этот воздух веет из пустыни, что он несет духовное благоухание молитв отшельни­ков. Я чувствовал в сердце моем радость, будто я стоял на пороге пустыни.
Расспросив, где находится храм, я пришел туда еще до начала службы. В храме уже собирались богомольцы. Я стал спрашивать у них, как мне дойти до пустыни. Они смотрели на меня удив­ленно: ведь дороги в пустыню нет, нужно найти проводника, который хорошо знает путь,- но обе­щали узнать, не идет ли кто-нибудь из прихожан к пустынникам. И вот в конце службы ко мне по­дошел, как мне тогда показалось, юноша, который сказал, что должен повидать пустынников и по­этому может проводить меня, но предупредил, что путь туда трудный. Это был странник по имени Петр. Одни смотрели на него как на безумного, дру­гие - как на юродивого. Он мог подойти к людям в церковном дворе и попросить: «Дайте мне рубль на бутылку вина». Большинство осуждало его, а некоторые говорили, что он только притворяется Дурачком и пьяницей. Этот человек часто ходил по городу ночами. Милиция знала его и почему-то не трогала. Сам Петр рассказывал всем, что его прокляла мать; после этого он заболел, а затем ре­шил странствовать. Людей он просил помолить­ся, чтобы Бог снял с него это проклятие. Я счел его юношей, но позже увидел, что он старше меня годами. Есть люди, возраст которых трудно опре­делить.
Мы отправились в путь. Моросил дождь. Вряд ли кто-нибудь, кроме юродивого, отправился бы в такую погоду в пустыню. Вначале надо было ехать автобусом, а затем идти пешком. Дорога поднима­ется вверх. Я вижу перед собой первые пятна сне­га, лежащего на земле, словно клумбы белых цве­тов в саду; еще немного, и передо мной уже сплош­ное снежное море; вдали горы в тумане, покрытые снегом, как будто закутанные в шубы из белой шер­сти. Я начинаю недоумевать, по какой дороге мы пойдем, сколько часов надо идти, и спрашиваю Петра, хорошо ли он знает путь, но в ответ снова слышу рассказ о том, как его прокляла мать. Авто­бус остановился в какой-то деревушке, засыпанной снегом. Но проводник ведет меня в сторону от де­ревни. И вот передо мной открывается дивная кар­тина: кругом снега, как будто кто-то постелил под нашими ногами огромный шелковый ковер осле­пительно белого цвета. После этого я бывал в пус­тыне, но никогда не видел ее такой прекрасной, словно одетой в снежную фату. Казалось, что на земле не может быть цвета чище этой девственной белизны сверкающего в горах снега.
По сравнению с пустыней город кажется клад­бищем, где дома стоят, как склепы, а земля задыхается под бетоном и асфальтом, точно в саркофаге. Весной пустыня похожа на преддверие Эдема с его не тронутой грехом красотой, она полна жиз­ни. Господь словно сохранил пустыню для Своих слуг - монахов, спрятал ее, как сокровище, от мира, кипящего в огне своих страстей, чтобы лю­бящие Его смогли увидеть на земле отблеск не­бесной красоты...
Видно, мой проводник все-таки сбился с пути. Наступали сумерки. Вокруг никакого жилья. Я в изнеможении опустился на снег: как приятно ка­саться его лицом! Петр сел рядом. Через некоторое время - не знаю, прошел час или несколько минут - он сказал: «Надо идти». И опять мы по­брели неизвестно куда. Наконец мы дошли до пер­вой пустыньки, как видно, она находилась неда­леко от села. Там жил больной монах. Он объяс­нил нам, что мы пошли совсем в другую сторону, и оставил нас ночевать. Видимо, он страдал брон­хитом, потому что кашлял всю ночь. С грустью он рассказывал нам, что несколько лет прожил в пу­стыне, а потом заболел. Теперь ему приносят пищу и продукты из села. Он чуть ли не со слезами го­ворил о том, что, возможно, из-за болезни ему при­дется поселиться в каком-нибудь заброшенном домике в деревне. Спать мы так и не легли, проси­дели всю ночь около горящей печи, а наутро сно­ва отправились в путь. Петр довел меня до одной из монашеских келий, как будто передал в другие Руки, и сказал, что спешит назад в Сухуми. Я не стал останавливать его, так как боялся, что он снова заведет меня в дебри. Так что провожать меня пришлось уже моим новым знакомым.
Когда я вернулся в Сухуми, то почувствовал сильный жар, но все-таки сумел приехать в Мцхета и добраться до монастыря. У меня оказалась про­студа в очень тяжелой форме. За мной ухаживала, как родная мать, игумения Ангелина, ей помога­ла пожилая инокиня по имени Елена. Последнюю неделю поста и Страстную седмицу я пролежал в постели. Только на Пасху митрополит, тогда ар­химандрит, Зиновий разрешил мне служить. Пос­ле посещения пустыни первой моей службой была пасхальная утреня и Литургия.
На всю жизнь я запомнил мою первую «снеж­ную одиссею». Как мы не упали в овраг, засыпанный снегом, или не замерзли в лесу, не знаю. Но главное впечатление от первого посещения пус­тыни - это необыкновенная радость, которая ох­ватила меня, когда я вступил в ее пределы: мир с его шумом, с его образами, запечатленными в па­мяти, с его заботами и волнениями как будто исчез, изгладился из моей души, словно ее покрыла благодать, как снег покрывает землю пустыни. Но для тех, кто остается в пустыне, начинается тяже­лое духовное испытание, и временами она стано­вится для них похожей на огненную печь, в кото­рой должны переплавиться их души. Но и тогда Господь утешает пустынников Своей помощью, подавая им духовную отраду, как в древности Он посылал Ангела к трем отрокам, брошенным в пла­мя вавилонской пещи. Чем выше подвиг, тем бо­лее жестокая борьба с сатанинскими силами бы­вает в пустыне. Один монах говорил мне, что ему казалось, будто легион демонов, изгнанных Господом из гадаринского бесноватого и из других, обу­реваемых нечистыми духами, ушли в пустыню до Страшного суда и поселились около его келий

См.: Дан.3,49-50.
См.: Мк.5,1-13.


Этого человека звали Владимир. Он сидел в тюрь­ме за какое-то преступление, а затем дал Богу клятву посвятить Ему всю оставшуюся жизнь. Он ушел в пустыню и жил один далеко от братии.
Я часто вспоминаю мой первый путь в пусты­ню, и передо мной встают картины: снежное пространство, похожее на океан, горы, высящиеся, как огромные айсберги; вот неожиданно с ветки взле­тела птица и обдала нас снежной пылью; вот я, изможденный от пути, бросаю на землю свой плащ и ложусь на него. Мне не хочется идти дальше, но проводник заставляет меня встать, и снова мы идем в горы, как будто плывем по бескрайнему океану снега...
Много лет я не был в Ольгинской обители, и, когда недавно посетил ее, грусть сжала мое сердце. После смерти схиигумении Ангелины все из­менилось. У нее не оказалось достойной преемни­цы, и обитель постепенно пустела. Большинство монахинь умерли, осталось лишь несколько сес­тер, старых и немощных. Некоторых келий уже нет. В храме, построенном на заре христианства в Грузин, не собираются уже сестры на ежедневную молитву; лишь на праздники приезжает священ­ник, чтобы отслужить Литургию. Жизнь в обите­ли замирает. Когда-то сюда приезжали паломни­ки из Тбилиси и других городов, теперь они не знают, будет ли служба, и поэтому редко кто при­ходит в обитель.
Ольгинский монастырь был одним из духов­ных островков во время многолетних гонений, а теперь он похож на цветок, который выдержал зимние морозы и стал увядать весной. Но, может быть, по молитвам не только монахинь, живших здесь, но и синайских отцов, построивших этот монастырь (тогда - во имя великомученицы Ека­терины), духовная жизнь в нем будет возрождена снова.
Я помню, как в тот первый день Пасхи, на ве­черне, монахини пели, как победную песнь, великий прокимен: «Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси Бог, творяй чудеса». В этих словах светится неугасимый луч надежды.
ВЕНЕЦ ПУСТЫННОГО ЛЕТА
В горах весна и начало лета - самое опасное время для путника. Под лучами майского солн­ца тают ледники в заоблачных вершинах, и пере­сохшие русла рек и ручьев наполняются стремительным потоком вод, которые с шумом несутся по ущелью, как всадники, догоняя друг друга. Не­редко после весенних дождей дорога по дну уще­лья становится западней для путников. Вначале издали раздается глухой нарастающий шум, как будто сыплется песок, ударяясь о железную кров­лю,- это первый сигнал об опасности. Кажется, что темнеет небо, как будто тени сгущаются над ущельем, крепнет ветер, который своими порыва­ми, похожими на клекот и крики вороньей стаи, предупреждает о беде; внезапно резкий пронизы­вающий холод наполняет ущелье. Шум усилива­ется, нарастает и переходит в грохот. Течение реки становится все более быстрым. Она влечет за со­бой щебень, а затем гальку и ветви деревьев. Вол­ны, разбиваясь о камни и выступы скал, несутся вниз клубящейся пеной. Кажется, что вода кло­кочет и кипит, как в огромном котле. Ручей, кото­рый еще вчера едва струился между камней сереб­ряной лентой, превращается в широкий поток, который поднимается все выше,- так вражеские Войска взбираются по лестницам на стены крепо­сти и затем, сломав ворота, врываются внутрь нее и уничтожают все на пути: теперь вода несет с со­бой уже огромные валуны и вырванные с корнем деревья. Если путник не успеет подняться по скло­ну горы, то гибель его неизбежна. Ни один пловец не сможет сопротивляться стремительному пото­ку горной реки во время разлива.
Весной становятся опасными лесные тропин­ки, которые порастают высокой травой: пробуждаются от зимней спячки змеи, они прячутся в гус­той траве и под корнями. Змея обычно не напада­ет на человека, но если нечаянно наступить на нее, то ядовитые зубы, как клинки, вонзаются в тело. Поэтому весной, отправляясь в лес, пустынники надевают высокие сапоги из твердой кожи и при­вязывают к поясу длинную веревку, чтобы ее шур­шание в траве предупреждало змею о приближе­нии человека. Если дорога идет сквозь заросли кустарника, пустынники берут с собой длинный шест, которым проверяют, как слепой дорогу пал­кой, нет ли в кустарнике змей, которые особо ядо­виты и опасны весной. Уставший путник, прежде чем сесть на камень, должен осмотреться: не гре­ется ли змея под этим камнем после зимней спяч­ки, не видно ли поблизости змеиных нор. Охот­ники ставят капканы для ловли зверей, а змея сама может стать капканом для путника.
Весной пустыня покрывается ковром из цве­тов. Мне особенно нравились маки, растущие на пологих холмах. Их лепестки своим сочетанием красного и черного цвета похожи на огоньки, горящие между углей. Эти цвета напоминают мне древнюю схиму, на которой по темному фону баг­ряной вязью вышиты священные изображения и письмена.
Днем пустыню оглашает пение птиц, которые, прилетев домой из южных стран, радостно приветствуют родные леса и друг друга. Весной труд­но посещать пустыню, и сами пустынники в это время предпочитают оставаться на своих местах: копают огороды, чинят келий. После таяния сне­гов и весенних дождей земля местами превраща­ется в топкую грязь; рытвины, наполненные во­дой, перерезают дороги, и путнику кажется, что он идет по болотной трясине.
Летом пустыня - горы, покрытые лесами и кустарником,- это царство тишины и покоя. В пустыне нет удушливой летней жары, от которой страдают жители равнины и морского побережья. Даже в самые жаркие дни под густыми кронами деревьев, похожими на огромные шатры, куда не проникают солнечные лучи,- тень и прохлада. Эти сумерки леса кажутся образом той непости­жимой тайны, которую хранит пустыня. Летом пустынники ходят собирать ягоды, а кто умеет - грибы. Лес похож на сказку, которая очаровывает входящего в него человека. В этом необычайном мире как будто теряется само время и не хочется думать о том, что после отдыха пора собираться в путь. Здесь часы кажутся столетиями. Здесь по­лумрак, и только редкие лучи, пробивающиеся сквозь листву, бросают на землю светлые пятна.
Незаметно проходит лето; пустыня меняет свой облик. Осень набрасывает на лес и горы позолоченное покрывало. Опавшие листья багряно­го и золотистого цветов грудой лежат на земле. Осеннее солнце не жжет, а греет, словно ласкает, лицо. Осенью краски пустыни блекнут и становят­ся более глубокими. Нежный цвет увядающих стеблей и листьев приносит сердцу отраду, сме­шанную с легкой грустью. Как странно: золотис­тый цвет источает тишину. Кажется, что осенью горы погружены в глубокое раздумье. Осенью пу­стыня напоминает сердцу о смерти и вечности наполняя его особым чувством - чувством радос­ти: ведь смерть - это окончание подвига, конец страданий. Кончина пустынников озарена благо­датью, как осенний лес напоен теплом солнца. Цвета осени кажутся нежными, как дуновение ветерка, и тихими, как первые тени сумерек. Осень пустыни - это образ прощания и будущей встречи.
Наступает зима. Горы покрываются снегом, как сединой. Зима - это лучшее время для безмолвия и молитвы. Зима - это пустыня в пустыне, осо­бенно ночью. Кажется, что все в мире исчезло, скрылось под бескрайним белым покрывалом, ра­стянувшимся до горизонта. Монах-пустынник испытывает необычайную радость, зная, что ник­то не постучит в дверь его келий, не прервет мо­литву, не разлучит его даже на время с Богом, не нарушит сладкого безмолвия. Ночью снег при све­те луны кажется белыми цветами, засыпавшими землю, а звезды - искрящимися льдинками на небе. Снег, покрывший сугробами тропинки и до­роги,- это еще одна преграда между миром и пус­тыней. Монах, который видит перед собой снега, как белую колыбель, и горы, подернутые туманом, как будто прячущие под маской свое лицо, чув­ствует себя самым счастливым человеком в мире для него нет красоты большей, чем снега и горы. И кажется ему, что он младенец на руках своей матери-пустыни.
Осенью и зимой, когда с моря дуют ветры, нередко идут дожди; хорошо монаху в одинокой келий, когда капли дождя ударяют в кровлю его хижины, как будто поют протяжную песню. Этот монотонный шум дождя, в котором он слышит дивную мелодию, сливается с его молитвой. Ему кажется, что в струях дождя, как в волнах пото­па, исчез видимый мир и осталась только его келия, как ковчег, и нет больше ничего и никого в этом мире.
СХИИГУМЕН ГЕОРГИЙ
Когда-то я прочитал книгу Валентина Свенцицкого «Граждане неба», где он описал свое путешествие к сухумским пустынникам.

[Прот.] Свенцицкий В.П. Граждане неба. Мое путешествие к пустынникам Кавказских гор.Б. м., 1915.


Эта кни­га была написана в тот период его жизни, когда этот утонченный декадент и ницшеанец должен был перейти таинственную черту своей жизни, как бы переплыть бурную реку и выйти на другой бе­рег: из сатаниста он решил сделаться христиа­нином; затем Господь призвал его к священству и к исповедничеству за веру во Христа.
Эта книга написана в нарочито упрощенном стиле. Автор записал то, что слышал и видел, сохраняя колорит речи тех людей, с которыми встре­чался. Книга подкупает своей искренностью и не­посредственностью, может быть, в этом ее сила и обаяние, но ее автор - только гость пустыня, внеш­ний наблюдатель - доброжелательный и вмес­те с тем чужой ей. Его взор скользит по поверхно­сти событий, как смотрят на раскрывающуюся панораму, но в глубь монашеской жизни он про­никнуть не может, и очень хорошо, что он не бе­рется за это. И все-таки пустыня на всю жизнь осталась в его сердце. Будучи в ссылке - в этой невольной пустыне, он занимался Иисусовой мо­литвой и оставил вы поиски о ней для своих духовных чад. Я надеюсь, что с этой молитвой он пере­шел через грань смерти - в тот мир, которого ис­кала его душа.
Что влечет монахов в пустыню? Человек - это образ и подобие Божие, это царь и священник, это Ангел, который поверил в то, что он - простое зем­ное существо, и, утратив самопознание, забыл о сво­ем царском достоинстве и священническом слу­жении, отождествил себя с телом и потерял само­го себя. Это больной Ангел, который стал зверем, тоскующим по свободе в своей клети; это живот­ное, которому только иногда снится его прежнее благородство. У человека образ и подобие Божий погребены, как бы закопаны в могиле его страстя­ми и грехом. Он не видит неба, но тоскует о чем-то на земле; он не может жить радостью зверя, хотя его убедили, что он - только животное, удел ко­торого - пресмыкаться по земле; он стремится удовлетворить свои страсти, но душа его глухо го­ворит, что все это - ложная жизнь. «Сытый зверь доволен, собака в теплой конуре счастлива, и если ее приласкать, то уже ничего не хочет. Почему же я не нахожу в этом мире радости и покоя?» - спра­шивает он.
Пустыня - это место, где человек обретает себя. Он открывает, как новый мир, собственную душу. Он похож на кладоискателя, которому говорят: «Рой здесь». Он роет глубже и находит то, что искал, и то, о чем не знал. В безмолвии раскрываются ему духовные сокровища, которые Господь вложил, как залог, в глубину человеческого сердца. Люди умирают в нищете, так и не узнав, что они богачи. Они копаются в грязи, не понимая, что им не только обещано, но и дано царство. Кладоискатели предпринимают опасные путеше­ствия, преодолевают множество трудностей и пре­град в надежде найти сокровище, хотя вероятность этого ничтожна. Монахи идут в пустыню, чтобы искать клад духовный. Место его обозначено точ­но - это их собственная душа. Там постепенно открываются перед ними сокровища, которые больше всех сокровищ земли. Нищий, призванный на царство, будет с отвращением смотреть на свою прежнюю одежду - пропитанные потом и грязью лохмотья, в которых гнездятся паразиты. Там мо­нах с содроганием вспоминает свою прежнюю жизнь в миру, в духовной слепоте. Обычно мир­ские люди оплакивают монахов-пустынников, как мертвецов, которые своей рукой зачеркнули соб­ственную жизнь. А монахи плачут о мире, кото­рый потерял Бога, о людях, которым неведомо истинное счастье, о той жизни в миру, где человек окружен ложью, изменой, обманом, где он нахо­дится во власти демонов и своих страстей, как зверь, пойманный в сеть.
Монаху мир представляется огромной тюрьмой. Душу людей гнетет тяжесть греха, но они свыклись с ней и уже не чувствуют ее. В пустыне человек понимает, что он приобрел и от чего спасся.
Какое чувство охватывает человека, когда он входит в царство пустыни? - Это, прежде всего, чувство свободы, как будто до этого он находился в мрачном и душном подземелье, а теперь глубо­ко дышит не только его грудь, но и его душа. Без­молвие кажется ему песней, эхо которой звучит в его сердце. Все заботы, тревоги, все призраки языческого мира остались где-то далеко, как сно­видения прошедшей ночи. Когда пустынник по не обходимым делам покидает свою келию и входит в мир, как в поток огромной реки, то он чувствует, что начинает жить ложной жизнью, что иссякают его силы, что его душа сохнет и чахнет в этой чуж­дой для него среде, что среди хоровода мертвецов он должен притворяться таким же мертвецом и го­ворить на их языке. Шум города для него невыно­сим, он кажется какой-то пыткой звуками, кото­рые ударяют его душу до физической боли. Раз­говоры с людьми кажутся ему тяжелой данью, и это не потому, что он не любит людей, а потому, что неизмеримо больше любит Бога и хочет ос­таться с Ним наедине в безмолвии пустыни, в мол­чании своего сердца. Пустыня кажется ему огром­ным храмом; небо, днем позолоченное солнцем, а ночью искрящееся звездами,- кровлей этого свя­тилища. Но лучше всего ему в его маленькой ке­лий, особенно когда дождь с мерным стуком бьет по крыше и струи, как слезы, скользят по узкому окошку, или когда снег засыпает путь и в тишине келий слышится только потрескивание дров в пе­чи. Он знает, что в это время никто не постучит в его дверь, никто не нарушит его молитвы, что здесь только трое: он, пустыня и Бог. Он любит келию, как свою невесту. Где бы он ни был, он в мыс­лях стремится к ней; только в келий он обретает тот покой и безмолвие, когда благодать соединяет душу со словами молитвы.
Но в то же время пустыня - это место самой жестокой борьбы. Здесь змея, спящая в человеческом сердце, пробуждается от молитвы, как от уда­ра хлыста, и душа вступает в бой с демоном. Один пустынник говорил: «Сначала я видел в своей Душе грехи, как раны и язвы, затем я увидел в ней средоточие всех зол и гнусностей, которые суще­ствуют в мире,- я увидел ее окутанной дымом преисподней, а затем сатану, сидящего на троне. Но имя Иисуса изгнало его, и он нападал на меня уже не изнутри, а со стороны, и грыз мою душу и тело, чтобы я оставил молитву. А затем я увидел то, что невыразимо словом,- милость Божию к пад­шему человеку, и изумился тому, что уготовил Гос­подь в награду тем, кто не отступит в духовной борьбе».
Другой пустынник сказал: «Я видел демонов, которые, как звери, окружали меня, но благодать, подобно огню, не давала им меня растерзать». Тре­тий сказал: «Только в пустыне глубоко познается человеческая немощь и сила Божия».
Как в тишине ясно и четко слышен человече­ский голос, так в безмолвии звучит молитва, не заглушаемая нашими помыслами и страстями, подоб­ными шуму ветра и гулу прибоя. Есть растения и цветы, которые могут жить только на каменистой или песчаной почве: на рыхлой или унавоженной земле их корни сгнивают. Монах похож на такой цветок, растущий в расщелинах скал, вдали от мира.
Мучеников спрашивали, что они чувствовали во время пыток. Те отвечали: «Одновременно стра­дания и радость, боль тела и утешение благодатью; но радости мы испытывали больше - тогда с нами был Христос».
Жизнь в пустыне подобна мученичеству за Христа. Но в трудах и страданиях, лишениях и болезнях сердце радуется неизреченной радостью, и монах, переживший эту радость как преддверие вечной жизни, как отблеск света небесного Фаво­ра, не променяет пустыню ни на что на земле.
Уже древние мудрецы сказали, что Бог откры­вается как мудрость, добро и красота. Мало кто ищет мудрости у Бога, а еще меньше тех, кто сле­дует этой мудрости в своей жизни. Большинство смотрит на Бога как на источник добра. Но это добро понимают в вещественной форме, как здоровье, благополучие, долголетие, успех свой и сво­их близких, как помощь в трудных обстоятельствах, избавление от опасностей и так далее. Для большинства современных христиан вера превра­щается не во внутреннюю жизнь души, а в сред­ство для достижения благополучия или утешения себя в скорби. Но есть немногие люди, которые ищут Бога ради Бога, и Бог открывается перед ними прежде всего как неизреченная красота. Нельзя любить силу ради силы, можно только подчиняться ей или стараться использовать ее. Нельзя любить мудрость ради мудрости, можно только уважать ее. Единственное, что может по­любить человеческое сердце,- это красота; к ней стремится человеческая душа, она пленяет глуби­ны духа. Что такое красота? Это не может определить ни один философ. Совершенная красота - это Бог. Чувство красоты - это память души о по­терянном рае, но искание красоты во внешнем чаще всего оканчивается разочарованием и потерей. Здесь, в мире, нет красоты, не растленной гре­хом, а только красивость - этот сверкающий из­дали и исчезающий вблизи призрак красоты.
Монах хочет выйти из царства времени и смерти в другое царство - молитвы, как соприкосновения с вечностью, и созерцать в своем сердце следы небесной красоты; только это искание красоты и пленение ею дает силы и мужество переносить труды пустыни и мучительную борьбу с демоном. Поэтому монаху, познавшему сладость одиноче­ства и свет молитвы, так же страшно возвратить­ся в мир, как после смерти душе - в покинутый ею почерневший и разлагающийся труп.
Прибегнем к мирскому сравнению. Монахи-пустынники - это рыцари христианства, которые проводят жизнь в жестоких сражениях, чтобы за­служить венец победы,- венец, сплетенный из лу­чей несотворенного света. На щите у рыцаря было написано имя человека, которому он посвящает свои подвиги. В сердце монаха только одно имя - имя Иисуса Христа. Здесь не поединок и турнир, после которого рыцарь может снять доспехи и от­даться отдыху или пиру; здесь вечная битва, где нет ни покоя, ни отдыха, ни сна, иначе враг снова ворвется в сердце. Здесь не надо ездить по свету в поисках соперников, здесь поле битвы - сама душа человека, превосходящая все пространства земли, а соперники, эти силы ада, сами ищут тебя, чтобы зажечь страсти, отвлечь ум от молитвы, по­хитить из сердца имя Бога и осквернить уже убран­ный храм. Поэтому монах - рыцарь, который дал Богу клятву верности до смерти и как духовное оружие взял в свою руку четки - пламенный меч, направленный против сатаны.
В Сухуми я встретился со схиигуменом Георги­ем. Он был тяжело болен. Его разбил паралич, и много лет он лежал почти без движения. Правая сто­рона тела у него отнялась; говорил он с трудом, бла­гословлять людей мог только левой рукой. Раньше он жил в пустыне, но из-за болезни уже много лет находился в городе, на окраине, где верующие сни­мали для него комнату в старом маленьком домике.
Я читал о подвижниках, которые спали в гро­бу Схиигумен Георгий напоминал мне старого схимника, который прежде смерти лег в гроб в сво­ей келий, чтобы уже не встать из него, и смотрел на приходящих к нему людей как будто из друго­го мира. Он не роптал на свою мучительную бо­лезнь, но умом своим находился в пустыне; он жил в прошлом - в воспоминаниях о пустыне; при сло­ве «пустыня» слезы наворачивались на его глаза, а когда его тайком навещал кто-либо из монахов, живущих, вернее, скрывающихся, в пустыне, то он плакал навзрыд, как ребенок, плакал от радости, вдыхая знакомый воздух пустыни, которым вея­ло от гостя,- это благоухание деннонощных мо­литв, плакал, вспоминая запах цветов и травы, тени девственного леса и прохладу, струящуюся, как поток воды с гор в летний день; он плакал от скорби, что его гость покинет его и уйдет в пусты­ню - в свой отчий дом, а он останется заложни­ком и пленником в чужой стране.
Отец Георгий рассказывал, как однажды в пу­стыне он вдруг проснулся от какой-то странной тишины в келий. Это была необычайная, глухая, плотная, как будто сгущенная тишина подземелья, в которое не проникали со стороны никакие зву­ки. Тишина пустыни другая: это легкая прозрач­ная тишина, оттеняемая шорохом леса. Он подошел к окну - темно; тянется час за часом, а рас­свет не наступает, не видно ничего. Он зажег свечу, ему показалось, что кто-то завесил стекла плотным полотном. Он открыл дверь келий - перед ним стояла стена снега, весь дом был засыпан, как бы погребен необычайным для той местности снегопадом. В келий был запас дров и пищи, он решил выждать. Неизвестно, сколько прошло вре­мени, запас дров истекал, делать было нечего, надо было идти к братьям, которые жили в нескольких верстах. Чтобы ходить по такому снегу, пустын­ники привязывали к ногам вместо лыж широкие и тонкие, как фанера, дощечки, которые не давали им проваливаться в сугробы. Он отправился в путь. Нередко бывали случаи, что пустынники сбива­лись с дороги, их находили мертвыми в лесу или разбившимися на дне ущелья. Снег изменил вид окрестностей. Схиигумен Георгий долго блуждал в поисках келий братьев, на которую должен был указать дым от постоянно горящей печи. Но тут еще опустилась какая-то мгла, подобная туману. Он обессилел и свалился на снег почти у порога келий. Как долго он пролежал - неизвестно; его нашли братия и принесли к себе. Долго он не при­ходил в сознание; у него оказались отмороженны­ми ноги, они опухли и начали темнеть. Как толь­ко снег спал, его привезли в город. Сначала несли на носилках, сплетенных из прутьев, потом, до­бравшись до деревни, посадили на лошадь. Отец Георгий в молодости был кавалеристом и даже больной мог удерживаться в седле. Ампутацию удалось предотвратить, но пришла другая беда - паралич. Отец Георгий оказался прикованным к постели. Его посещало много народу. Наверное, ему было очень тяжело после пустыни переносить многолюдие, но он не показывал вида. У него был дар - утешать скорбящих, да и сам его облик заставлял людей забыть о своих невзгодах перед теми страданиями, которые испытывал этот монах. Как будто помня, что он пустынник, люди в его комнате старались говорить тихо, даже шепотом. Некоторые придут, посидят около его посте­ли, дадут монахиням, готовящим ему пищу, какие-то приношения, возьмут благословение и молча уйдут. Если разговор затягивался, то он закрывал глаза, как будто засыпал, наверное, ему было необходимо уйти от мира в молитву.
Он часто вспоминал о своем собрате - схиархимандрите Пимене, с которым долгое время жил в одном домике. Схиигумен Георгий происходил из дворянской семьи, получил светское и военное образование, знал несколько языков, служил в цар­ской армии. Схиархимандрит Пимен, напротив, был из крестьян, образования не имел, но воспол­нял его чтением духовных книг. Отличался он прямотой нрава, которая не знающим его душу могла показаться грубостью и резкостью. В пустыне он подвергался особым искушениям, может быть, из-за горячности духа. Демон представлял ему видение несуществующих событий, вроде того, как путники в пустыне видят мираж там, где нет ничего, кроме раскаленных песков.
Схиигумен Георгий рассказывал: «Однажды отец Пимен кричит мне: "Ставь чайник на плиту, скорее, к нам приехал объездчик, и надо его напо­ить с дороги горячим чайком"». Я поставил чайник, вышел, смотрю: нет никого. Отец Пимен громко разговаривает: "Привяжите коня к дереву, зайдите к нам, чем богаты, тем рады. Кипяток и сухарики у нас найдутся". Потом опять говорит: Ну, раз не можете, заезжайте на обратном пути, будем ждать вас",- "С кем ты, отец, говоришь?" -спрашиваю его. "Разве ты не видел объездчика? Я звал его, но он сказал, что спешит",- ответил пус­тынник. Я говорю: "Никакого объездчика нет. Это демон показал тебе его образ: ты, наверно, не осе­нил себя крестным знамением и поверил, что это объездчик, в следующий раз будь осторожнее, ведь мы с тобой в пустыне"».
Схиархимандрита Пимена постигло испыта­ние: у него начало ухудшаться зрение. Он пробо­вал лечиться. Митрополит Сухумский Антоний, который очень любил монахов, устроил его слу­жить при Сухумском соборе, затем его приняли в Псково-Печерский монастырь, но болезнь прогрессировала, и он полностью ослеп. Братья мо­настыря сделали его своим духовником. Там он окончил дни своей земной жизни.

Митрополит Сухумо-Абхазский Антоний (Гигинеи швили; +1956).


Схиигумен Георгий написал стихотворение, где сравнивал себя и отца Пимена с двумя умираю­щими орлами, которые хотят взмахнуть крылья­ми и вновь подняться выше гор. Но их крылья уже бессильны, и они только вспоминают о далеком небе - о своей жизни в пустыне. Это стихотво­рение было прощальным приветом духовному другу - отцу Пимену. Когда его прочитали схи-архимандриту Пимену, он заплакал и сказал: «Можно потерять пустыню, но нельзя забыть ее».
Схиигумен Георгий от природы был живого, эмоционального характера. Во время Первой мировой войны он служил кавалеристом, кажется, в драгунском полку и имел награды. Откуда он был родом, я не знаю. В молодости меня мало интере­совали биографии людей, с которыми я встречал­ся. Но я узнал, что жизнь схиигумена Георгия была связана с Грузией. Староста Сухумского кафедрального собора Зинаида рассказывала мне, что в начале Первой мировой войны, когда она была еще ребенком, она случайно встретилась с игуме­ном Георгием, тогда офицером. Отец Зинаиды слу­жил лесничим и с раннего возраста обучил свою дочь управлять конем. Мчаться галопом, участво­вать в скачках - стало для девочки любимым за­нятием. Однажды она возвращалась из леса с бу­кетом собранных ею цветов, и около Сухуми ей встретился драгунский отряд. Увидев девочку на коне, офицер приветствовал ее так, как принято в армии приветствовать друг друга. Она подъеха­ла ближе и бросила офицеру букет; тот поймал его на лету. Впоследствии, много лет спустя, она уз­нала его в лице больного престарелого схимника. Жизнь в пустыне и тяжелая многолетняя бо­лезнь не искоренили в нем живости характера. Отец Георгий реагировал на чужое горе, на обиды и несправедливость, которым подвергаются люди. С большой внутренней болью он переживал за­крытие храмов во время хрущевских гонений и те нестроения, которые происходят по нашим грехам среди самих христиан.
В 60-х годах к отцу Георгию несколько раз при­ходили агенты из КГБ с целью увезти его из Сухуми и поместить в дом инвалидов. Они говори­ли, что ему предоставят благоустроенную квартиру будут бесплатно содержать и лечить его. Но отец Георгий понимал, что его хотят разлучить с Духовными детьми, и поэтому отвечал отказом, предпочитая жить на подаяние. Тогда у него открыто стали требовать, чтобы он не принимал посетителей, угрожая ему тюрьмой. Он ответил, что в тюрьме будет говорить людям о Христе. Наконец его вроде бы оставили в покое, установив над ним негласную слежку. Его старались опорочить в гла­зах верующих. Однажды к нему пришел коррес­пондент газеты, разумеется, не назвав своей про­фессии, и стал спрашивать, как отец Георгий, будучи образованным человеком, может верить в семидневное сотворение мира. Тот ответил: «Пе­ред Богом тысяча лет - как один день и один день - как тысяча лет». После этого в газете появилась заметка о том, что схиигумен Георгий в Бога ве­рит, но библейские рассказы решительно отвер­гает. Впрочем, верующие знали, из какого мутно­го источника черпает свои материалы антирели­гиозная пропаганда, и не придавали значения такой клевете.
Отец Георгий в молодости любил литературу. У его родителей была библиотека с книгами на нескольких европейских языках. Он говорил, что в монашестве тяжелее всего ему было отказаться от чтения книг, даже в пустыне у него бывали ис­кушения: он, будто наяву, видел перед собой раскрывающиеся страницы любимых им книг. Сна­чала он читал труды по богословию, а затем пере­шел на изучение аскетической литературы, прежде всего творений Исаака Сирского. Он говорил, что в пустыне пережил тяжелое искушение: ему пере­дали посылку, в которой была крупа, завернутая в несколько газетных листов (тогда целлофановых пакетов еще не было), и у него появилось страст­ное желание прочитать их от начала до конца, как будто после продолжительного голода он увидел лакомую пищу. Долго он боролся с этим помыс­лом, потом взял газету, перевернул вверх ногами и сказал: «Теперь читай». Все равно его глаза прочли несколько строк. Тогда он начал молиться об избавлении от этой напасти. Потом сказал само­му себе: «Это одежда диавола, ты снова хочешь залезть в нее» - и бросил газеты в печь. Когда га­зеты загорелись, у него опять возникло желание вынуть оставшиеся клочки из огня; только когда они превратились в пепел, он успокоился и облег­ченно вздохнул. Так радовались подвижники, ког­да побеждали наваждение блудной страсти.
Во время болезни уже в городе это искушение повторилось. В газетах того времени была рубрика о необычайных событиях, и отец Георгий просил, чтобы самое интересное из этой рубрики читали ему и даже вырезали и хранили в особой папке. Там были сведения из области медицины, статьи о на­учных открытиях, о случаях физических аномалий и так далее. Но вскоре он заметил, что молитва его стала ослабевать, как бы гаснуть, а по временам, даже ночью, память повторяла ему то, что он узна­вал из газет. Он понял, что это искушение, и запре­тил вносить газету в свою келию; даже если в газе­ту был завернут какой-нибудь предмет, ее оставля­ли на кухне. Молитва возобновилась.
В то время телевизор только входил в быт лю­дей, и отец Георгий утверждал, что те, кто смотрит телевизор, слушает радио и читает газеты, никог­да не смогут глубоко и проникновенно молиться; их молитва будет поверхностной и сухой, похожей на шелест газет, которые они читают; тем более эти люди никогда не смогут достигнуть внутренней Иисусовой молитвы. Монахов, которые смотрят телевизор или читают светскую литературу, он считал изменниками монашеских обетов, то есть изменниками Христу.
В келий у схиигумена Георгия была большая Казанская икона Божией Матери. Эта икона попала к нему чудесным образом. Ее принесла одна из духовных чад отца Георгия и сказала, что чув­ствует непреодолимое желание, чтобы икона, ко­торой она дорожила больше всего на свете, пре­бывала у него. Перед ней всегда горела лампада.
Чисто и просто было в его келий: ни одной лишней вещи не увидел бы взор посетителя. В этой комнатке меня охватывало чувство, что здесь само время идет по-другому - оно словно парит, как огромная птица, мягко веющая крыльями, не на­рушая тишины.
Отец Георгий скончался, когда меня не было в Сухуми. Перед смертью он причастился, и душа его тихо отлетела в другой мир. Потом я узнал, что во время хрущевских гонений у Сухумо-Абхазского епископа Леонида (Жвания) органы внутрен­них дел требовали, чтобы он подтвердил, что схиигумен Георгий не является членом Православной Церкви, а образовал собственную секту. Они хо­тели поступить с ним как с опасным сектантом. Но епископ Леонид отказался участвовать в гряз­ной провокации. Я с уважением вспоминаю этого мужественного архиерея.
Через несколько лет меня послали служить в Преображенскую кладбищенскую церковь, недалеко от которой находилась могилка схиигуме­на Георгия. Его духовные чада устроили на этой могиле закрытую со всех сторон лампаду, похожую на фонарь, и почти всегда на могиле горел огонек. Ночью казалось, что это огненный цветок, кото­рый расцвел на могиле, или звездочка, упавшая с неба. Но особенно поразителен был вид этой горящей лампады зимой и в непогоду; ветер колышет ветки деревьев, кладбище погружено в глубо­кую тьму, похожую на глубину моря, а огонек тихо горит у подножия креста.
Отец Георгий, очистившись страданиями, до­стиг конца своей жизни, имея в сердце Иисусову молитву, подобную пламени этой лампады. А что ожидает нас в будущем? - В ответ я слышу только порывы ветра над могилами, похожие на стон в темноте зимней ночи. Мертвые молчат, как буд­то хранят эту тайну от живых. Будет продолжение в комментарии

Всего: 5 комментариев


Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого

Мистика военного времени: Исследователям удалось увидеть фантомы из прошлого